Глава 9 (1/2)

Луиза.

Женская тюрьма — это как отдельное государство с высоким уровнем иерархии. Самая вершина этой иерархии — работники тюрьмы. Все женщины, и это им не мешает лишать личности всех заключённых. И неважно, какой уровень преступления у каждой. Кто‑то тут находится шестой раз, как одна из моих соседок по камере, кто‑то — пожизненно. Она тоже моя соседка. Её зовут Джози. Её все знают и остерегаются. Она агрессивная и властная.

Конечно, к кому я ещё должна была попасть, как не к самой опасной женщине из заключённых… И первое, что я услышала от неё, было:

— Тампоны есть?

— Нет.

— Если найду, тебе не поздоровится.

— Я беременная. На какой хрен мне тампоны?

Она оценивающе смерила меня взглядом и спрашивает:

— Ты не сказала об этом на распределении? Для мамочек и беременных есть определённая территория.

— Мне это не нужно. Я отдам ребёнка после его рождения нормальным людям.

Больше она ко мне не лезла с этой темой. И за следующие несколько дней я узнала систему заключённых. И даже больше: я сама стала частью этой системы. Не знаю, что именно повлияло на Джози: то, что я новенькая и самая молодая, или то, что я беременная и самая молодая. Но я стала числиться её «дочерью» тут, то есть — самой близкой.

Ещё в нашей «семье» есть её «племянницы» — это те женщины и девушки, которые выглядят женственно. А «племянники» — те, которые выглядят как парни. Все её зовут «дядя Джо». Я со временем стала звать её «мама Джо» или «папа Джо». Но иногда, даже чаще, чем иногда, она бывает не в настроении, и к ней лучше вообще никак не обращаться. Тем не менее, она заботится обо мне гораздо лучше, чем родная моя мать.

Джози получает некоторые вещи с внешнего мира — то, что нельзя получить тут, а именно: некоторые предметы личной гигиены, еду и сладости, носки или нижнее бельё, а также много ещё чего по мелочи. Джози смотрит, кому что нужнее в «семье», — тому и отдаёт это.

Остальные, кто не входит в «семью», могут получить что‑то нужное только по обмену. Но с этим тоже сложно — расценивается как контрабанда.

В тюрьме есть магазин, есть работа. Новенькие заключённые моют полы, как я, например. За такую работу оплата всего пятнадцать долларов в месяц. Самая высокооплачиваемая тюремная работа — это помогать вести тюремную документацию. Не так, как это было в фильме «Побег из Шоушенка», но что‑то типа того. Джози занимается этой работой и зарабатывает по 100 долларов в месяц. Все деньги сдаются в «семью», и Джози покупает всё необходимое.

За следующие три месяца тюремная жизнь шла как часы. Один день не особо отличался от другого. И постепенно я смирилась с тем, что проживу тут не меньше восьми лет.

Первые три месяца никого из новеньких заключённых не пускали на встречи. Специально держат максимально далеко от внешнего мира. Может, это и к лучшему… Да и кто придёт ко мне? Даже Виктория, скорее всего, свалила из этого города куда подальше… Я уверена в этом.

На втором месяце моей беременности появился токсикоз. Не особо сильный, но первый приём пищи за день я пропускала. Бывало, и второй приём пропускала. Чтобы не переводить еду, свою порцию отдавала Джози. А потом пришла Хельга. Она — работник тюрьмы.

— Заключённая 347, к тебе посетители.

— Кто?

— Ты что, забыла, как обращаться должна?

— Мэм, простите. С вашего позволения, я готова к встрече, мэм.

Можно только так обращаться к охране:

— С вашего позволения, мэм.

— Мэм, да, мэм.

— Мэм, можно ли заключённой 347 обратиться? Мэм.

Для работников тюрьмы у заключённых нет имён, только номер. И мы должны говорить с ними, как солдаты.

Хельга повела меня в комнату, где я ещё не была, — туда, где можно увидеть близких.

И кто мог прийти? Может, Чарли раскаивается…

Но, выйдя в комнату, где за столами сидели заключённые и их близкие с внешнего мира, я не увидела Чарли. Но увидела Викторию — всё‑таки она не уехала никуда… А рядом с ней сидит какая‑то женщина, она что-то читает перед собой. Делает заметки ручкой. На вид лет сорок ей. Может, чуть больше. Она явно выбивается из общей картины зала свиданий: строгий тёмно‑синий брючный костюм с идеально выглаженными стрелками, жемчужная нить на шее и дорогие очки в тонкой металлической оправе. Темные волосы собраны в аккуратный пучок, на руке — минималистичные, но явно недешёвые часы. От неё веет профессионализмом и уверенностью, а ещё — деньгами: такие костюмы и такие манеры не встретишь у случайных посетителей тюрьмы.

Виктория подпёрла подбородок ладонью и смотрит в окно. Я сразу пошла к ним. Как только села за стол, Вики поворачивается ко мне и шокированно восклицает:

— Боже мой, тебя голодом морят? Почему ты такая худая?

— Это сказывается смена обстановки. Всё нормально, — вру я. Из‑за токсикоза я совсем мало ем.

Вопросительно перевожу взгляд на женщину, и Вики торопится нас познакомить:

— Лу, это Мираэлла, она очень хороший адвокат. Я её наняла для того, чтобы пересмотрели твоё дело. Ну и заодно — дело парней тоже.

— Хорошие адвокаты стоят очень дорого, — говорю я, смотря на Викторию, а потом перевожу взгляд на адвоката. — Насколько вы хороший адвокат?

— Я из лучших, — ответила она безразлично. — Меня не особо любят, потому что я всегда добиваюсь своего.

Услышав это, я рассмеялась:

— Вики, ты банк ограбила, чтобы оплатить её услуги? Так вот что я скажу тебе, цветочек, — хреновая идея. И тебе… — показываю пальцем на Викторию: — Вообще не место тут, а за ограбление банка точно посадят.

— Луиза, я продала свою машину. Ещё есть наличные деньги, которые оставались от моих родителей. Всё нормально.

Я уставилась на неё, не веря своим ушам. Теперь мне не смешно.

— И какие шансы? — спрашиваю без тени веселья, а Мираэлла, или как там её, отвечает:

— Я подробно ознакомилась с обвинением, и в нём очень много белых пятен. И теперь у меня план такой: руководствуясь четвёртой поправкой Конституции, буду работать на понижение пунктов обвинений. А дальше я подключу «Закон трёх ошибок».

— Я ничего не поняла… — уставилась я на неё.

— Схема отличная и рабочая. Объяснять сейчас нет смысла: на слушании ситуация может развиться по‑разному. Но я уверена — я добьюсь освобождения тебя, Ройса и Дэмиана.

— Не знаю… — Я не привыкла, что меня кто‑то спасает, и это мне в новинку. Всегда была уверена: если буду тонуть — метафорически — в меня быстрее кинут камень, а не спасательный круг, чтобы быстрее опустилась на дно. И сейчас я не знаю, как реагировать и что сказать.

Моё молчание прерывает Виктория:

— Я бы не стала спрашивать твоего разрешения и всё равно сделала бы это. Но необходимо твоё сотрудничество.

— А парни? — спрашиваю я, чувствуя, насколько всё серьёзно.

Мне отвечает адвокат:

— С Ройсом так же, как и с тобой, обстоят дела. А с Дэмианом посложнее — из‑за того, что он ударил полицейского в суде. Но всё решаемо при грамотном подходе.

Смотрю в сторону и кусаю губы, чтобы не начать улыбаться. Закрываю лицо ладонями и всхлипываю. Из‑за беременности я стала чувствительнее, и сейчас у меня из глаз уже потекли слёзы.

— Боже мой… Лу… — прошептала Вики.

Только почувствовала руки Виктории на себе, как услышала:

— С заключёнными не соприкасаться!

Вики сразу отстранилась от меня и говорит адвокату:

— Она никогда не плачет. Я в шоке.

Я вытираю глаза и говорю:

— Я не знаю, что сказать…

Мне отвечает адвокат:

— Ну… Пока только подписать эти документы на пересмотр твоего дела.

Я беру ручку и подписываю документы, потом смотрю на Викторию и говорю ей:

— Ты же понимаешь, что я не смогу вернуть тебе деньги? Я не знаю сколько, но уверена — это будет огромная сумма! Я за всю жизнь не смогу столько заработать…

— Ты можешь просто перестать быть засранкой?

Я рассмеялась и снова вытираю глаза. А Вики говорит:

— Боже мой, что они сделали с тобой тут? Ты совсем стала другой.

— Иди в задницу, — отвечаю ей со смехом в голосе.

— Вот это уже похоже на тебя, — улыбается мне Виктория.

— Ты видела Дэмиана и Ройса?

— Видела. Оба переживают за тебя. Ройс с кем‑то подрался в камере, и у него сломан нос.

— А родители? Как они отнеслись к тому, что я в тюрьме?

Вики тяжело вздохнула и нехотя говорит:

— Они предпочитают не вспоминать о тебе. Прости.

— Ничего нового. Я даже не удивилась. А что думают о том, что ты продала машину?

— Они этого не знают. Думают, что мою машину угнали.

— А как ты теперь ездишь?

— На твоём скейте.

— Если потеряешь его, я убью тебя.

Она рассмеялась, и я вместе с ней.

— Время! — раздаётся громкий голос. Мы встаём, и Мираэлла говорит мне:

— Как будут какие‑то продвижения, буду сообщать тебе. А ты ни с кем не обсуждай сегодняшний разговор.

— Да, хорошо.

— Ну, пока.

— До встречи, — прощаюсь я.

Адвокат уходит, и Виктория идёт за ней, постоянно оглядываясь. Когда я вернулась в камеру и за мной закрылась решётчатая дверь, мама Джо спрашивает:

— Кто приходил к тебе?

— Сестра, — отвечаю, направляясь к кровати.

— И она ничего не принесла тебе? — недовольно спрашивает Джози.

— Нет.

— Дрянная сестра.

— Откуда у неё найдутся деньги на еду? Я тебе уже рассказывала, как живут мои родители.

— Дочка, не ищи оправдания людям. Ведь она что‑то ест, могла бы принести.

Я только пожала плечами и легла на кровать… Думаю, голова Виктории занята совсем другими вещами сейчас.

Прошла неделя без особых изменений. Одна наша сокамерница вышла на свободу. Но Джози говорит, это ненадолго: скоро она снова натворит дел и будет с нами. Таких людей может исправить только могила. Но я была рада за неё.

А потом была одна из самых странных встреч, которая вообще могла случиться со мной. Приехала Мэри с потенциальными родителями для моего ребёнка. Когда я вышла к ним, я ещё не знала, кто пришёл, но сразу поняла, кто это, когда увидела их.

Сев на стул, смотрю на них, забыв поздороваться.

— Здравствуй, Луиза, — начала Мэри. — Это Элизабет и Мартин. Они не могут иметь своих детей и безумно хотят стать родителями для твоего ребёнка. Они занимаются благотворительностью для детских домов, помогают родителям больных детей и в их лечении. Мартин — детский хирург, а Элизабет — детский массажист и занимается с особенными детками. Пожалуй… Это лучшие родители, которых я смогла найти…

Я рассматриваю их — это очень милые с виду люди. Добрые лица. Одежда на них не слишком дорого выглядит, но и не из секонд‑хенда.

— Хорошо. У вас есть какие‑то вопросы? — обращаюсь я к ним.

— Как ты себя чувствуешь? — задала неожиданный вопрос женщина.

— Наверное, для беременной нормально. Токсикоз, и иногда кружится голова. Часто хожу в туалет и бывает, сильно потею. Иногда меня добивает какая‑то ерунда, и я плачу. Хотя по натуре я не плаксивая.

— За твоим здоровьем следят? Ты пьёшь витамины? — спросил мужчина.

— Нет. Тут не знают, что я беременная.

— Нужно пройти обследование, убедиться, что ребёнок в порядке.

— Да, хорошо. Только я не знаю, как тут всё устроено, — говорю я.

— Мы узнаем.

— Ты уже чувствуешь ребёнка? — спрашивает с искренним любопытством Элизабет.

— Бывает странное ощущение. Как будто кишки шевелятся или как будто рыбка плещется. Но больше ничего. Думаю, вряд ли это ребёнок.

— Наверное, ещё рано…

— У меня уже стал округляться живот, — прижала я одежду к животу, и теперь видно совсем лёгкую округлость живота.

— Можно? — спрашивает Элизабет.

— Да. Это же ваш ребёнок, — ответила, пожав плечами. А она прижала ладонь ко рту, и я вижу, как её глаза стали влажными.

— Так вы хотите потрогать? — спрашиваю я, не понимая, что с ней происходит. И добавляю: — Только вряд ли вы что‑то почувствуете.

Она прикасается к моему чуть выпирающему животу и нежно гладит. А когда убрала руку, спрашивает у Мэри:

— Мы можем устроить приём у врача тут?

— Да. Думаю, это возможно, — отвечает Мэри.

— Луиза, — обращается ко мне Мартин, — мы привезли для тебя фрукты и другие разные продукты, которые, надеемся, тебе понравятся. Мы сдали их на проверку, и позже всё отдадут тебе.

— Хорошо, спасибо.

— Тогда мы пойдём. Но мы не прощаемся.

Я кивнула и встала из‑за стола. Но прежде чем уйти, говорю Мэри:

— В службе тюрьмы не знают, что я беременная. Для беременных — отдельная территория, а я не хочу туда. Попробуй договориться, чтобы меня не переводили. Всё‑таки я не буду заботиться о ребёнке, когда он родится. Это ни к чему.

— Хорошо. Я поняла тебя.

Они ушли, а я снова вернулась в камеру. Но ненадолго — только успела рассказать своей «семье», кто приходил ко мне, как за мной снова пришли. И на этот раз повели в другое крыло. И перед кабинетом акушера‑гинеколога увидела будущих родителей моего ребёнка. Именно таких бы я хотела для себя. От них так и веет любовью и заботой. А когда я подошла, Мэри вышла из кабинета врача и говорит мне:

— Иди сначала одна. Тебя осмотрят.

Захожу в кабинет — доктор с бейджиком «Эрис Круп». Она сразу спрашивает:

— Почему сразу не сказала о беременности?

— Не захотела.

— За здоровьем ребёнка нужно следить. Ладно. Раздевайся и иди на кресло. Сколько недель беременности?

Иду за ширму и говорю ей:

— Примерно десять или двенадцать.

— А месячные когда были в последний раз?

— Не помню.

Сажусь на кресло и поднимаю ноги на подставки, а доктор подошла ко мне со словами:

— Хорошо, что решила отдать ребёнка. Мать из тебя вышла бы никудышная.

Она приступила к осмотру, а я закусила губы от мерзкого чувства, которое разлилось по телу. И это не из‑за осмотра, а из‑за её слов. Когда я так думаю, это звучит в моей голове не так жёстко. Но когда кто‑то говорит, что из меня выйдет дерьмовая мать… Это всё равно что гильотиной по шее. Та хрень, которой отсекали головы в Средневековье на казнях. Мало приятного. И да, я сама в шоке, что знаю об этом.

— Ты содержишься в камере с Джози? — спрашивает она и отходит от меня, снимая перчатки.

— Да.

— И как эта стерва поживает?

— По‑прежнему всех ненавидит.

— Значит, у неё всё отлично. Одевайся. Хочешь продолжать жить в одних стенах с ней?

— Да. Мне нет необходимости перебираться к мамочкам.

— Как скажешь… Хотя это зависит не от твоего желания. Но ты права, тебе нет необходимости переводиться.

Она садится за стол и что‑то делает в компьютере. Потом, не глядя на меня, говорит:

— Придёшь завтра утром, чтобы сдать анализы. И я выдам тебе витамины.

— Хорошо.

Отрывает взгляд от экрана монитора и смотрит на меня. Так же холодно обращается:

— Позови приёмных родителей.

Встаю и, открыв дверь, говорю Мартину и Элизабет:

— Зайдите.

Как только они зашли, Эрис сразу изменилась в лице. Стала приветливая и улыбчивая. Говорит:

— Ну что, хотите послушать сердцебиение ребёнка?

— Да, конечно. Если Луиза не против, — отвечает ей Элизабет и смотрит на меня.

— Нет, не против. Хотя моё мнение уже не имеет значения, — меня начинает дико злить вся эта хрень.

Элизабет немного погрустнела и спрашивает у меня:

— Луиза, всё в порядке?

— Да. Давайте уже сделаем это…

Устраиваюсь на кушетке и задираю зелёную футболку. Зелёная футболка означает, что я совершила преступление средней тяжести. Есть ещё розовые и голубые.