Глава 2 (1/2)

В этот раз утро началось без природных намёков.

Я всегда просыпаюсь рано. Дэмиан ещё спит на животе, засунув руки под подушку. А Ройс похрапывает, обняв мои ноги. Аккуратно высвобождаюсь и иду умыться. Чарли сегодня не оставался на ночь с нами — наверное, пошёл сегодня в школу. Ему одному не наплевать на своё будущее: он собирается хорошо сдать экзамены и поступить в колледж. Хоть кто‑то из нас сможет добиться чего‑то…

Почистив зубы, беру упаковку с краской для волос. Всё смешала и начала наносить кисточкой вонючую краску на волосы. Краска самая дешёвая — неудивительно, что она так воняет…

На пороге появился сонный Дэмиан, и я спрашиваю его:

— Поможешь?

— Давай…

Сажусь на стул, и Дэмиан накидывает на мои плечи какую‑то ткань. Чувствую, как он разделяет волосы на пряди и кисточкой наносит краску на затылок. Сейчас у него стало получаться быстро и качественно.

Когда я решила стать брюнеткой в первый раз, мне никто не помогал. И я нанесла краску на волосы как шампунь. Конечно, я была пятнистая, и парни животы надорвали от смеха надо мной. Когда я стала красить повторно, Дэмиан отобрал у меня кисточку со словами:

— Ладно. Скажи, что нужно делать, и никому не говори, что я это делал.

Вот с того раза он конкретно подписался красить меня пару раз в полгода.

— Может, уже поженитесь? — на пороге появился Ройс.

Пытаюсь дотянуться до него ногой, чтобы слегка пнуть. Но Ройс хватает меня за ногу и, сняв кроссовок, щекочет ступню. Я засмеялась и пытаюсь вырваться, а Дэмиан рявкает на Ройса:

— Отпусти её! А то я сейчас тебя покрашу!

Ройс отпускает меня и уходит, а я кричу ему:

— А обуть меня?!

— На это у тебя есть Дэм!

— Засранец…

Через пятнадцать минут Дэмиан сообщает:

— Готово.

Я надеваю кроссовок обратно и иду к камину за блокнотом. Сев там, рисую паука. Когда дорисовала, возвращается с улицы Ройс и протягивает мне стаканчик кофе.

— О боже… Ты просто волшебник. Спасибо, — беру у него стаканчик и сразу делаю глоток. Кофе оказался именно таким, как я люблю: тёплым, не слишком крепким, с лёгкой горчинкой и едва заметным сладковатым послевкусием. От первого глотка по телу разливалась приятная теплота, а сонливость как рукой сняло.

— Как же вкусно, мать вашу… Ради кофе по утрам готова убить.

Ройс смотрит на моё творение в блокноте и говорит:

— Я хочу такую татуху.

— Поздно. Это для меня, — подаёт голос Дэмиан и берёт ещё один стакан с кофе.

— Лу, придумай что‑нибудь для меня, — жалобно просит Ройс.

Встаю и, отдав лист с рисунком паука Дэмиану, говорю на ходу, направляясь к ванной:

— Вечером что‑нибудь придумаю.

Смыв краску, просушила полотенцем, насколько возможно, волосы. Потом собираюсь сходить домой. Вообще не понимаю, зачем я туда возвращаюсь практически каждый день… Я ненавижу этот фамильный, огромный и безумно запущенный дом. Но я должна убедиться как минимум в том, что моя мать не нажралась лекарств… Иногда она любит это делать.

Придя домой, вижу идеальную чистоту. Даже слишком чисто. А родители выглядят так…

— К нам заглянет президент, и вы планируете попросить немного денег? — спрашиваю, разглядывая их. Выглядят как люди на фото из журнала восьмидесятых годов.

— Как ты смеешь так разговаривать? — обращается папочка ко мне. Как будто ещё не привык.

— Как хочу, так и разговариваю. Ну и что за шоу уродцев в нашем доме?Предупреждаю: я не планирую надевать розовое платье с рюшами и участвовать в вашем балагане.

Отец начал раздувать ноздри, а я жду повода облизать средний палец и потом ткнуть им в него.

«Давай, старик, не разочаруй свою дочурку. Одного синяка на моём лице будет маловато». Но между нами встала мать и говорит ему:

— Барри, не надо. Ей нужно рассказать. В конце концов, её это тоже касается.

У меня вздёргивается бровь, и я падаю на старый диван, закинув ноги на журнальный столик. Мать сразу подбегает и скидывает мои ноги на пол, а затем тут же протирает стол полотенцем. А я сразу подаю голос:

— Да что с тобой? Тебя фея чистоты трахнула по голове?

— Луиза! — рявкает отец.

— Ладно. Сейчас нет времени на это, — снова подаёт голос мама. — Скоро приедет одна гостья… Вернее, наш дом теперь будет и её тоже.

— И надолго? Кто это? — Не сказать, чтобы мне было это очень интересно. Но почему бы не узнать, из‑за кого мои родители выглядят как мистер и миссис Дурсль?

— Это твоя сестра, — отвечает мама, пристально смотря на меня.

Сначала я смотрю на неё. Потом на отца. И, не услышав восклицания «шутка», рассмеялась истеричным смехом и уже сквозь слёзы говорю:

— Чёрт, что вы приняли? Дайте и мне, чтобы меня тоже так вставило.

— Господи! Я просто не понимаю, как с тобой разговаривать! — начала орать на меня мама, шлепнув полотенцем. Я отмахнулась от полотенца и уже спокойно смотрю на неё, а она продолжает: — Ты ещё удивляешься, почему у нас в семье такая разруха? Начни с себя!

Ну, вообще‑то…

Смотрю на отца.

Нужно начать с папочки. Я даже знаю место, где можно его закопать: там его точно не найдут… Но говорю ей другое:

— А на хрен было рожать меня и портить себе жизнь?

Она не выдерживает и выбегает из дома, а отец говорит мне:

— Иди и попроси прощения у матери!

Я ничего не говорю ему и иду за мамой. Ему, значит, можно её лупить, а мне нельзя сказать то, что думаю?

Чёртов лицемер…

Выйдя из дома, увидела её на ступеньке крыльца, которое давно пора менять. Каменная плитка почти вся отвалилась, а там, где ещё осталась, из‑под неё торчит трава, закрывая эту плитку.

Мама уронила лицо в ладони, а её плечи вздрагивают. Не люблю, когда кто‑то ревёт. Просто не умею вести себя в такие моменты. Поэтому делаю вид, что не замечаю, и просто облокачиваюсь о холодную колонну, которая подпирает крышу дома. Посмотрев в сторону двери в дом, достаю косяк из кармана и закуриваю. Снова смотрю на дверь. Перевожу взгляд на окно. Но отца не видно. Думаю, сейчас он не выйдет: он не любитель участвовать в душевных разговорах. После пары затяжек обращаюсь к матери:

— Ладно, рассказывай. Я больше не буду хернёй страдать.

Она молчит, и я не знаю, как реагировать. Обычно она холодная со мной, и мы не говорим по душам. Чаще я выслушиваю от неё только упрёки. Так и не дождавшись от неё хоть каких‑то слов, я снова подаю голос:

— Ма, рассказывай давай: реально сестра? Двоюродная? Или какая?

Мама продолжает сидеть и шмыгает носом. В руках теребит полотенце. Еле слышно она сказала наконец:

— Она твой близнец.

У меня так и открылся рот от удивления. «Да ну на хер…» Не нужно смотреть сериалы — достаточно покопаться в нашей чудесной семейной истории. Но ей я сказала с безразличным тоном:

— Ого… И почему я осталась с тобой и отцом, а она нет? Ты отказалась от неё?

— Я нашла приёмных родителей для вас с ней. Когда узнала, что беременна, аборт было поздно делать. Но когда вы родились… Я не могла отказаться от обеих. Поэтому одну девочку отдали на удочерение, а ты осталась со мной.

— И каким способом ты решила судьбу двух детей? Подкинув монетку? — Теперь я тяжело сдерживаю раздражение. Даже косяк не помогает унять раздражение.

Мама посмотрела на меня красными глазами, полными эмоций — слишком сложных для меня, чтобы понимать их. И я у неё спрашиваю, туша остатки косяка об колонну:

— И каким образом она будет жить с нами?

— На постоянной основе.

— Просто очуметь…

— Я хотела её вернуть почти сразу, как только попрощалась с ней. Но было поздно. Они уехали и забрали её с собой.

— И чем же я хуже её, раз меня ты ненавидишь, а её хочешь вернуть?

После моего вопроса она отвернулась от меня и просто молча сидит. Думаю, она уже не ответит, и решила уйти в дом, когда она всё‑таки заговорила:

— Думаю… Если бы вы росли вдвоём, всё было бы по‑другому. Ты бы не была такой озлобленной эгоисткой. Может, и мир был бы у нас в доме. Меня это мучает.

Я чуть было не прыснула от этого откровения. До чего же слепая и тупая женщина!

А мать продолжает:

— Я нанимала агента…

— Откуда у тебя деньги на это? Они недешёвые, — перебила её.

— Нашла деньги. Приёмных родителей твоей сестры убили при нападении в банке. Она осталась одна, и сейчас мы добились того, чтобы вернуть её.

— Чудная история… Тебе что‑то перепадёт от двух несовершеннолетних?

— Дело вообще не в этом. Как ты не понимаешь!

— Ты с отцом даже не регистрируешь брак, чтобы считаться матерью‑одиночкой и получать пособия.

— Пока ты не станешь матерью, ты никогда не поймёшь материнских чувств.

Я горько рассмеялась и спрашиваю:

— Материнские чувства тебя подтолкнули натравить на меня копов?

— Я должна научить тебя не воровать.

Усмехнулась и говорю тихо сама себе, смотря в конец улицы:

— Не семья, а цирк уродов…

— Луиза… — снова обращается ко мне мама, — Она не такая, как ты. Тебе лучше побыть сегодня и завтра где‑то. Пусть освоится.

— Ты выгоняешь меня из дома? — Я, конечно, не горю желанием дома торчать. Я, в принципе, не так часто бываю дома, но из дома меня ещё не выгоняли.

— Она очень хорошая девочка. Она милая и добрая. Пережила тяжёлую потерю. А ты…

— Ну да. А я язва на заднице. Позор семьи.

— Я позвоню тебе, как только тебе можно будет вернуться домой, — она как будто не слышит меня.

— Я не сказала, что уйду. Я останусь и познакомлюсь с сестрёнкой.

— Луиза… — с тихим отчаянием произнесла она, не глядя на меня.

— Это решено. Когда мне ждать счастливое воссоединение? Мне жуть как любопытно!

Мать вздохнула, снова посмотрев в конец улицы и поджав губы, перевела взгляд на наручные часы.

— Через час, — сказала она.

— Отлично.

Я сажусь в плетёное кресло, воткнула наушники в уши и включила старенький плеер, который нашла в парке на прошлой неделе. Начинаю ждать счастливой минуты! Интересно, кому из нас повезло больше: ей или мне? Меня на самом деле разбирает любопытство посмотреть на неё. Если она мой близнец, то насколько сильно она похожа на меня?

Она опоздала и приехала через полтора часа на красненьком Мерседесе. И вышла из этой пафосной тачки — куколка Барби. Тут же появился отец, и мои горе‑родители пошли встретить куколку. Они о чём‑то говорят, и я вижу, как им неловко. Когда мама предложила ей войти в дом (судя по жесту руки), девушка обратила на меня внимание. Когда она подошла ближе, я заметила, как хорошо она выглядит: дорогие шмотки, отличный маникюр и безупречный макияж на лице. Длинные волосы — в точности как у меня, только некрашеные. Её цвет волос — это наш с ней родной цвет. Только при всём моём желании у меня не будут волосы в таком виде. Не удивлюсь, что на её прекрасные жемчужные волосы боги молятся. У неё такие же глаза, как у меня, — серо‑зелёные. И я вижу: она не только лицом копия меня, но и телом. Только я прячу под мешковатой одеждой все свои формы, а она — нет… И ещё у меня есть ямочка на переносице. Осталась после того, как у меня был сломан нос. И мои губы не выглядят так нежно и ухоженно. Когда я нервничаю, обдираю губы на подсознательном уровне. До мяса, до крови... Так, чтобы кровь побежала по подбородку... А она вся такая идеальная. Может не останавливаться и отправляться на фотосессию для журнала Playboy прямо сейчас. Но она остановилась возле меня и смотрит, разглядывая меня, как и я её. Только я даже задницу не оторвала от кресла. И мама решает нас познакомить:

— Луиза, это Анна‑Виктория Хэндрикс…

— О‑очуметь просто. Прям имя дочери королей, — перебиваю маму. — Давай, мам, расскажи сестричке, как ты назвала меня.

Мама немного растерялась, и я говорю:

— Наша мамочка не стала париться и задумываться о созвучности имён и назвала меня Луиза Сэм. До десяти лет я думала, что Сэм — это только мужское имя. А если кто‑то говорит: «Луиза Сэм Леброк», даже у меня складывается чувство, что этот человек читает название мусорного бака.

Девушка молча стоит и смотрит то на меня, то на родителей. Да, она ещё не знает, куда попала…

— Луизе пора уже идти… Так что… — папочка открыто намекает мне свалить.

И я не заставляю его ждать, встаю с места и ухожу. Теперь могу валить куда подальше и не смотреть на этот цирк. Пусть развлекаются, играя в игру «Идеальная американская семья», которая больше похожа на сериал «Американская история ужасов».

Беру скейт и направляюсь прямиком к Дэмиану. Можно было и не уходить с утра… Пока качусь, меня разрывают много разных эмоций, мыслей и желаний. Хочу узнать её, но знаю: мы не подружимся. Мне хотелось бы, чтобы она была с самого начала здесь, со мной! Но в то же время мне дико жаль, что ей пришлось приехать сюда — в место, в семью, к сестре, в эту жизнь, которая висит над пропастью. В моей голове никогда ещё не было такого бардака. Я всегда знала, чего хочу, знала и знаю свои цели. Но сейчас… Сейчас всё изменилось. И я пока ещё не осознаю это полностью. Ладно, время покажет, где кого хоронить, а пока я захожу к Дэмиану в дом и зову его:

— Дэмиан! Где твоя задница?

— Я здесь! — отдалённо раздался его голос. Иду на его голос и выхожу на задний двор. Вижу его на шезлонге у бассейна, но бассейн больше похож на болото. И от него воняет даже сейчас, в прохладную погоду.

— Я потусуюсь у тебя пару дней? В смысле, вообще безвылазно, — говорю ему, как только подошла.

— Без проблем. А что это вдруг? — Спустил солнцезащитные очки на нос и смотрит на меня, прищурив один глаз из‑за солнца. — Передумала и решила согласиться замутить со мной?

Делаю вид, что не могу что‑то достать из кармана:

— Сейчас подожди… Достану одну штуку… Чёрт… Прям застряла эта хрень!

Вытаскиваю руку, сжатую в кулак, с торчащим средним пальцем:

— Вот эта хрень постоянно появляется у меня в кармане, как только ты начинаешь эту тему. Кажется, аллергия.

Дэм криво усмехнулся и смотрит в сторону. А я состроила гримасу и упала на соседний шезлонг.

— У нас уже был секс год назад. Чего ломаешься? — спрашивает он.

— Ты меня не впечатлил.

— Не верю. Кое‑что тебе очень даже понравилось.

— Ладно, не всё было паршивым, — вынуждена признать его правоту. Но смотреть на него мне не хочется, а Дэмиан буравит в моём виске дыру взглядом.

— У тебя был всего‑то первый раз. А в этом нужна практика.

Не удержалась и посмотрела на него. От его забавного выражения лица прыскаю. Наклоняюсь к нему и забираю с его лица солнцезащитные очки.

— Уймись. Это закрытая тема.

Возвращаюсь на свой шезлонг, а он тихо говорит:

— У тебя что ни коснись, всё закрытые темы.

— Скажи мне, почему я считаю тебя другом? — пора кое о чём напомнить.

— Я не лезу к тебе с вопросами, — уже серьёзно отвечает мне.

— Именно. Мы идеальные Бонни и Клайд. И меня устраивает то, что ты не лезешь ко мне под шкуру, а я — к тебе. Это отличный симбиоз.

Видимо, решив, что с меня больше ничего не вытянуть, меняет тему:

— Сегодня едешь с нами?

— Да. Дом проверили? Собаки есть?

Собаки, пожалуй, это единственное, чего я боюсь до усрачки. От них хрен убежишь: они могут убить, и они ничего не боятся, когда нападают. Поэтому наличие собак в домах меня очень волнует.

— Ройс занимается этим. Скоро должен приехать и рассказать, что к чему там.

— Ладно… Пока нарисую для него эскиз.

Возвращаю очки Дэмиану и иду в дом. Нахожу свой блокнот и сначала пишу свои мысли о том, какие могут быть разные близнецы, — о том, что думала, пока ехала к Дэмиану. Надеялась: если написать всё, немного станет яснее в голове. Но, кажется, я ещё больше запуталась.

В большей части этот блокнот — как дневник. Я пишу в нём свои мысли и про ограбления. Порой мы забываем, в каком доме были, а их желательно не повторять. Поэтому приходится записывать. Но большую часть толстого блокнота занимают мои рисунки. Когда я о чём‑то думаю, но ещё не знаю, как это написать, неосознанно рисую. Бывает, рисую то, что вижу перед собой. Именно из моего дневника парни любят фотографировать рисунки и делать татуировки по ним. Я вечно бросаю этот блокнот где попало… Но в основном — в доме Дэмиана, не у себя в доме: мать обязательно залезла бы в него и прочла всё. А в этих парнях я уверена — ни один из них не будет его читать. В целом… Они единственные, кому я доверяю.

Взяв карандаш и блокнот в руки, начинаю рисовать череп, а из глазниц черепа будут выползать мотыльки.

Через час Дэмиан склоняется и смотрит, как я пальцем затираю самые светлые участки на черепе. Получилось очень реалистично.

— Круто… А мне ты так не старалась рисовать…

— На твоём теле татуировок из моих идей значительно больше, чем у Ройса и Чарли.

— Ну да… Хм… Тем не менее, если бы родители Чарли увидели его без футболки, они бы охренели. И почему они думают, что будущий юрист должен быть без татуировок?

Я только пожала плечами и продолжаю корректировать тени в рисунке. А Дэмиан сел рядом и спрашивает:

— Ты не думала о том, чтобы самой набивать татуировки? Нам бы это было гораздо экономнее. Да и можно было бы зарабатывать на этом.

— Машинка для татуировок стоит дорого… Но, может, когда‑нибудь, — ответила, не глядя на него. Смотрю на результат и, довольная своими стараниями, откладываю блокнот.

Вскоре приехал Ройс и рассказывает:

— В этом доме определённо есть чем полакомиться. Но есть проблема… В доме живёт старик, и он никуда не выходит.

— А система видеонаблюдения, собаки есть? — спрашиваю я.

— Собак нет. Есть видеонаблюдение, но вроде не работает.

— Вроде? Или не работает?

— Ну, по крайней мере, когда я сегодня вызвал техподдержку в этот дом для проверки настроек камер, я слышал, как этот дед им сказал: «Если вам так нужны эти камеры, забирайте бесплатно — они ещё десять лет назад перестали работать».

— Ну, весомый аргумент, — говорю ему и протягиваю раскрытый блокнот, чтобы он сфотографировал рисунок.

— О‑о‑о… Крутяк. Супер. Лу, каково это — когда трое парней разрисованы твоими рисунками?

— Нормально. Уже привыкла.

Если в доме будет старик, нужно отправляться позднее, чем мы обычно ходим, чтобы он точно спал.

Как только парни угнали очередную машину, мы поехали в Новый Орлеан. На часах — полночь. А к тому дому мы подъехали к двум часам ночи. Вокруг — тишина и полное спокойствие. И главное, вокруг ни души.

Действуя «как обычно», проникаем в дом с заднего входа и тихо осматриваемся. Сигнализация была не включена, и мы сразу начали с кухни — в поисках столового серебра. Конечно, кое‑что нашли. Спрятав серебро в глубокие карманы, продолжили. Мы работаем молча, по обычной нашей схеме: знаем, куда смотреть. А если нужно что‑то сказать, подаём друг другу знаки. Работаем тихо и без сучка. Но, чёрт побери, Ройс роняет кружку со стола, и та разбивается вдребезги!

Чарли уставился на него, как и я с Дэмианом. Теперь лучше сваливать: старый хрен мог слышать — никто не знает, насколько он хорошо спит.

И, конечно, он услышал… Сначала раздался оглушительный звук, следом — ещё один такой же, и мы даже не успели опомниться, когда я почувствовала, будто меня ударило по ноге железной трубой — тупой, сокрушительный удар чуть не сбил с ног. В следующий миг пришло сильное, жжение: ослепляющая боль вспыхнула в бедре и стала растекаться по всему телу, как жидкий огонь. Боль не просто пульсирует — она рвёт, простреливая всю ногу резкими спазмами с каждым ударом сердца.

Раздался громкий старческий голос:

— Я уже вызвал копов! Оставайтесь на месте!

Хрена с два! Парни подхватывают меня и тащат на выход. При каждом шаге нога взрывается новой волной боли — будто в рану воткнули раскалённый гвоздь и проворачивают его. Мир перед глазами дёргается: то темнеет, то вспыхивает яркими пятнами. Дыхание сбивается, становится поверхностным и частым. В висках стучит так, что кажется, голова вот‑вот расколется.

Только мы добрались до машины, я уже слышу, как вдалеке раздаётся низкий, нарастающий вой. Это звук сирены полицейских машин.

Боль в ноге не утихает, а меняется: теперь это не просто огонь, а тяжёлое, давящее жжение, перемежающееся острыми уколами при любом движении. По ноге что‑то течёт — липкое, горячее. Я чувствую, как ткань джинсов промокает, прилипает к коже.

«Только не потерять сознание, только не сейчас», — мелькает мысль, пока парни заталкивают меня в машину. Боль пульсирует в такт ударам сердца, отдаваясь даже в кончиках пальцев рук. Всё вокруг кажется одновременно слишком громким и приглушённым, словно я погрузилась под воду, но сквозь неё пробиваются резкие звуки реальности.

Дэмиан сел со мной сзади в машине, на которой мы приехали, и мы рванули от злополучного дома.

— Гони в больницу! — орёт Ройс на Чарли, который сидит за рулём.

— Ты в своём уме?! — в ответ так же отвечает Чарли на повышенных тонах. Он бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида, его лицо бледное, глаза расширенные. — У неё огнестрельное! Сразу появятся копы — и нам всем крышка!

Он резко крутит руль, объезжая выбоину, и машина дёргается. От этого движения по моей ноге прокатывается новая волна боли, я невольно стону.

— Чёрт… — Ройс проводит рукой по волосам, оглядывается на меня. —Лу, ты как?

Я пытаюсь сглотнуть — во рту сухо, как в пустыне, язык будто распух. Перед глазами плывут тёмные пятна, а боль в ноге пульсирует, отдаваясь глухими ударами где‑то в висках. С трудом фокусирую взгляд на Ройсе и выдавливаю:

— Парни… Едем к Дэмиану…

— Так и сделаем…

Чарли давит на газ, и машина ускоряется. Каждый толчок на неровностях дороги отдаётся в ноге острой вспышкой боли. Я цепляюсь пальцами за сиденье, пытаясь хоть как‑то смягчить толчки.

— Всё будет нормально, — говорит Дэм. — Мы рядом. Просто держись.

Я киваю, но не могу ответить. Мир начинает меркнуть, но я заставляю себя оставаться в сознании. «Только не отключаться, — твержу про себя. — Ещё немного…»

Когда приехали домой, у меня уже звенит в ушах и тошнит. Стоило мне выйти из машины, меня сразу подхватывает на руки Дэмиан. Вскоре он уже закидывает меня на стол в гостиной. Парни включили фонарики на телефонах, и комната заполнилась тусклым светом. Ко мне подходит Дэмиан с ножницами в руках.

— Чёрт, нет! Это мои любимые джинсы! Снимай так! — Держу его за руку, и кажется, я сейчас сознание потеряю от боли. Даже не замечаю, что плачу, совсем как маленькая девочка.