Глава вторая: След, выжженный в тени (2/2)

— А потом, — продолжил Хёнджин, и его голос обрёл ту самую глубину, от которой у придворных подкашивались колени, — я сделаю так, чтобы он сам захотел остаться. Не по приказу. Не из долга. А потому что не сможет иначе.

Минхо медленно, едва заметно склонил голову, пряча в тени опущенных ресниц улыбку, которую не смог бы объяснить словами.

«Влюблённый мальчишка», — подумал он. - «Определённо. Безнадёжно. Необратимо. Но, кажется, этот мальчишка наконец-то вспомнил, что он — ещё и император. А императоры не ждут милости. Императоры создают её сами».

Когда Минхо поднял взгляд, Хёнджина уже не было на балконе.

Лишь чуть колыхнувшийся полог у входа в покои выдавал, что правитель Хванвольгука только что покинул их — без оповещения стражи, без сопровождения советника, без единого слова.

И Минхо, глядя на этот колышущийся шёлк, вдруг почувствовал то, чего не испытывал много лет.

Азарт.

***

Феликс потерял счёт времени.

Это было его любимое состояние — то самое, когда мир сужается до кончиков пальцев, пульсирующих магией, до водной глади, впитывающей каждый его импульс, до образов, рождающихся из ничего и обретающих плоть. Он творил, не думая. Творил, как дышал — глубоко, жадно, освобождаясь от всего, что давило на грудь весь этот бесконечный, выматывающий день.

Фонтан больше не был фонтаном.

Он стал окном — в мир, который Феликс создавал прямо сейчас, по живому, по памяти, по тоске.

Вот замок Хванвольгука, его башни, его купола, его резные балконы — он выводил их с пугающей точностью, хотя видел этот замок всего неделю. Вот две луны — сегодня они почти соприкасаются краями, и Феликс позволил своему воображению свести их вплотную, так, что они стали одним целым. Вот сад — не тот, чопорный и официальный, а тайный, спрятанный, где можно говорить шёпотом и касаться рук, не боясь чужих глаз.

Вот фигура у фонтана.

Его собственная проекция. Маленькая. Одинокая. Слишком хрупкая для принца, слишком уставшая для шпиона, слишком влюблённая для предателя.

Феликс провёл пальцами по воде, добавляя последний штрих — едва заметную, почти стёртую веснушку на скуле этой водяной марионетки.

Вот ты какая, правда. Спрятанная на самом дне.

Никому не видимая. Кроме тебя самого.

Он так углубился в своё творение, что перестал замечать что-либо вокруг. Шум ветра. Аромат жасмина. Холод мрамора под бёдрами. Даже собственное дыхание — и то слилось с мерным плеском воды.

Поэтому он не заметил, когда это началось.

Сначала ему показалось, что вода просто играет с отражением лун — серебряные блики всегда норовят обмануть уставшие глаза. Но затем тьма в глубине фонтана начала сгущаться. Не та, привычная, что ложится на дно каменной чаши с наступлением ночи. А другая — живая, текучая, пульсирующая едва уловимым внутренним ритмом.

Магия теней.

Она вплеталась в его творение медленно, почти ласково, словно прося разрешения войти. Феликс замер, не смея дышать. Его пальцы всё ещё касались воды, и сквозь них — сквозь его собственную магию Души, золотистую и тёплую — сейчас просачивалось нечто иное.

Холодное. Серебристое. Глубокое, как ночное небо над пустыней.

Он здесь.

Мысль вспыхнула в голове и погасла, не успев оформиться в страх или гнев. Потому что в следующее мгновение взгляд Феликса упал на поверхность воды — и сердце пропустило удар.

Там, в глубине фонтана, в его собственном, личном, выстраданном мире, появилась новая фигура.

Она возникла не из его воображения. Не из его тоски. Не из его памяти. Она пришла извне — сотканная из чужой воли, чужой магии, чужого присутствия, вторгшегося в его святая святых без спроса, но с такой естественной грацией, словно всегда имела на это право.

Тёмно-синяя. Холодная. Отливающая серебром, как свет двух лун, отразившийся в лезвии клинка.

Фигура двигалась сквозь нарисованный Феликсом сад — медленно, плавно, хищно. Её шаги не оставляли следов на водной глади, но воздух вокруг неё, казалось, сгущался, становясь вязким, как патока. Длинные волосы, распущенные по плечам, колыхались в несуществующем ветре. Широкие рукава, расшитые серебряной нитью, струились за спиной, подобно крыльям ночной птицы.

Она остановилась ровно в нескольких шагах от одинокой фигурки у фонтана.

От него самого.

И замерла.

Две луны над замком осветили её лицо — точеное, с резкой линией скул и тёмными провалами глаз, в которых угадывалась целая вселенная.

Это был не просто образ.

Это был вызов. И признание. И обещание.

Феликс смотрел на воду, на эту невозможную, незваную, чужую гостью в своём творении — и не находил в себе сил возмутиться.

Потому что там, в глубине фонтана, его одинокая фигурка больше не была одинокой.

Рядом с ней стоял кто-то.

Кто-то, кто пришёл без приглашения. Кто-то, чья магия сейчас переплеталась с его собственной, создавая третий, новый свет — не золотой и не серебряный, а что-то среднее, тёплое, живое.

— Я думал, этот вечер вы проведёте в своих покоях.

Голос, раздавшийся за спиной, был таким неожиданным, таким невозможным здесь и сейчас, что Феликс вздрогнул всем телом.

Его нога поскользнулась на влажном мраморе, равновесие качнулось, и он едва не рухнул в фонтан — прямо в собственное творение, разбивая его своим падением. Лишь в последнее мгновение он успел ухватиться за холодный край бортика, больно ободрав ладонь о шероховатый камень.

— Нехорошо, — продолжил тот же голос, низкий, вкрадчивый, с нотками насмешки, за которой угадывалось нечто гораздо более глубокое и тёплое, — лукавить перед правителем страны, Вонседжа. Я начинаю подозревать, что ваши дипломатические таланты простираются далеко за пределы переговорного зала.

Феликс обернулся резко, почти грубо, забыв обо всех правилах приличия, о субординации, о том, что перед ним — император, владыка теней, человек, чей образ он только недавно вытанцовывал.

— Хёнджин… — выдохнул он.

Имя. Без титула. Без церемоний. Без защиты.

Просто — Хёнджин.

Горячий шёпот, сорвавшийся с губ прежде, чем мозг успел дать команду «стоп».

Альфа стоял в двух шагах от него — тёмный силуэт на фоне ещё более тёмного сада, и только лунный свет, предательски яркий сегодня, выдавал очертания его фигуры. Широкие плечи. Тонкая талия, стянутая серебряным корсетом. Длинные волосы, рассыпанные по плечам, в которых запутались звёзды.

Он смотрел на Феликса так, что у того перехватило дыхание.

— Да ты сам!.. — Феликс хотел возмутиться. Хотел напомнить этому самоуверенному альфе, что всего час назад его покои готовились принять наложника, что он сам, собственной рукой, отдал этот приказ, что у него нет никакого права стоять здесь, смотреть так и заставлять сердце Феликса биться где-то в горле, мешая дышать.

Слова застряли в горле, наткнувшись на внезапную, острую горечь. Феликс прикусил губу. Сильнее. Ещё сильнее, почти до крови.

— Я решил подышать свежим воздухом перед сном, — закончил он, и его голос, к его собственному удивлению, прозвучал почти ровно. Почти спокойно. — А вы, Чхондже Хвандже? Почему вы решили выйти в столь поздний час?

«Где он? Где тот, которого ты выбрал вместо меня? Почему ты здесь, а не с ним?»

Вопросы жгли язык, но Феликс проглотил их один за другим, не позволяя себе этой слабости. Не сейчас. Не перед ним.

Хёнджин сделал шаг. Ещё один. Теперь их разделяло не больше локтя — расстояние, которое можно преодолеть одним движением руки.

— Мне показалось, — сказал он тихо. — Ты уже решил отойти от формальностей.

Уголок его рта дрогнул, приподнимаясь в той самой усмешке, которую Феликс успел выучить наизусть за семь дней. По-мальчишески озорной. Почти нежной.

— Или мне послышалось? — продолжил Хёнджин, склонив голову к плечу. — Может быть, тебе удобнее называть меня «Ваше Императорское Величество»? Или «Чхондже Хвандже»? Или, быть может…

— Заткнись, — выдохнул Феликс, не думая.

Хёнджин замер. Его глаза — тёмные, глубокие, с золотистыми крапинками, отражающими свет двух лун — расширились на долю секунды.

А затем он рассмеялся. Тихо, сдержанно, но совершенно искренне. Так, как, наверное, не смеялся много лет.

— Хорошо, — сказал он, и смех ещё дрожал в его голосе, делая его моложе, уязвимее, человечнее. — Я закрою рот. Но только потому, что ты так вежливо попросил.

Феликс смотрел на него и чувствовал, как где-то в груди, в самой глубокой, спрятанной части, оттаивает то, что он так старательно пытался заморозить весь этот час. Всю эту неделю. Всю свою жизнь.

— Почему ты здесь? — спросил он, и в его голосе не осталось ни игры, ни кокетства, ни расчёта. Только усталость. И надежда, которую он ненавидел в себе. — Реальный ответ. Не дипломатичный.

Хёнджин помолчал. Он перевёл взгляд с лица Феликса на воду фонтана, всё ещё хранящую отголоски его магии — расплывающиеся очертания замка, две луны, одинокую фигурку у края.

— Я увидел тебя из окна, — сказал он наконец. Просто. Без прикрас. — Ты был один. И выглядел так, будто… — Он запнулся, подбирая слово. — Будто тебе очень нужно, чтобы кто-то был рядом.

Пауза.

— Я подумал: почему бы этому кому-то не стать мной?

Феликс не нашёлся, что ответить. Он просто стоял и смотрел на Хёнджина — на этого невозможного, несносного, сбивающего с ног альфу, который должен был сейчас быть в объятиях наложника, а вместо этого стоял здесь, под двумя лунами, и смотрел на него так, словно Феликс был единственным светом в этой бесконечной, холодной ночи.

«Он выбрал меня», — подумал Феликс. — «Не его. Меня. И я не знаю, радоваться мне этому или плакать».

Вместо этого он медленно опустился обратно на бортик фонтана, обхватил колени руками и тихо спросил:

— Ты умеешь молчать? — голос Феликса сорвался на шепот, тихий, почти беззащитный. — Просто… сидеть рядом и молчать?

Хёнджин не ответил словами.

Он просто сел рядом — так близко, что их плечи почти соприкасались, разделенные лишь миллиметром холодного ночного воздуха и тысячей недосказанных слов. Его взгляд упал на воду, где всё ещё плавали обрывки чужой магии — золотистой, теплой, пульсирующей — и его собственной, серебристой, вплетенной в этот узор без спроса, но с такой естественной грацией, словно иначе и быть не могло.

Две фигуры у фонтана в глубине водной глади продолжали сидеть рядом.

Уже не одинокие.

Они сидели так долго.

Две луны на небе медленно кренились к горизонту, роняя серебряные следы на темную воду. Где-то в саду догорали последние бумажные фонарики фестиваля. Воздух, напоенный ароматом жасмина и увядающих пионов, становился прохладнее, гуще, интимнее.

Феликс не двигался. Он боялся, что любое движение разрушит это хрупкое, невозможное равновесие.

Но молчание жгло сильнее, чем слова.

— Должно быть, у Чхондже Хвандже есть более важные дела этой ночью, — голос омеги прозвучал ровно, почти безразлично, и только пальцы, вцепившиеся в собственный рукав, выдавали напряжение, — чем молчаливые «переговоры» с принцем чужой страны.

Он резко поднялся с бортика, заставляя воду вздрогнуть и размыть идеальные очертания двух фигур, сидящих рядом. Его магия — та, что ещё мгновение назад горела в фонтане живым, трепетным огнём — послушно стекла с кончиков пальцев обратно в ладони, оставляя после себя лишь тёплый, быстро остывающий след.

— Думаю, мне следует удалиться.

Он сделал шаг. Второй. Третий.

И замер, потому что чужое тепло вдруг сомкнулось на его запястье.

Пальцы Хёнджина — длинные, сильные, с идеально очерченными суставами — обхватили его руку чуть выше кисти. Не сжимая. Не принуждая. Просто… удерживая.

— Снова сбегаешь? — тихо, почти неслышно, спросил альфа.

Феликс не обернулся. Не мог. Если он увидит его глаза сейчас — всё, броня даст трещину.

— Сколько можно играть в эти игры? — продолжил Хёнджин, и в его голосе, обычно таком ровном и контролирующем, вдруг проступило что-то настоящее. Усталость. Отчаяние. И — мольба, спрятанная глубоко, почти на грани слышимости.

Он поднялся следом, но не решился встать лицом к лицу. Так и стоял — позади, почти касаясь грудью спины омеги, не смея сократить последние миллиметры.

— Какие игры? — переспросил Феликс.

Голос его дрогнул.

— Хватит.

Это слово упало между ними, как камень в стоячую воду. Твёрдо. Веско. Не терпяще возражений.

— Ты подпускаешь меня ближе, — Хёнджин говорил медленно, выцеживая каждое слово, словно они давались ему с кровью. — Позволяешь касаться. Изучать взглядом. Сегодня, в этом проклятом фонтане, мне показалось — я наконец увидел тебя настоящего. Не принца, не переговорщика, не маску.

Пауза. Дыхание. Ещё одно.

— Но из раза в раз ты ставишь точку в середине предложения. Уходишь. Прячешься. Заставляешь меня сомневаться — было это вообще или мне всё померещилось.

Феликс резко выдернул руку из его хватки. Обернулся.

И Хёнджин увидел его лицо — не маску, не игру, не улыбку дипломата. Он увидел Феликса.

Растерянного. Злого. И — да — испуганного.

— Я боюсь, ясно? — выдохнул омега, и в этом выдохе смешалось всё: гнев, отчаяние, нежность, которую он так старательно душил в себе все эти дни. — Сначала это была игра. Увлекательная. Азартная. Способ превратить скучные переговоры о проклятых поставках во что-то… менее нудное. Более…

Он запнулся, подбирая слово, и Хёнджин вдруг понял: «интересное» — это неправда.

— Более живое, — закончил Феликс. — Ты делал меня живым.

Тишина.

— Но чем больше я узнаю тебя, — продолжил он, и его голос, секунду назад такой громкий, снова сорвался на шепот, — тем тяжелее становится.

— Почему? — Хёнджин шагнул ближе. Ещё ближе. Его ладонь, неуверенная, почти робкая, поднялась к лицу омеги и замерла в миллиметре от щеки.

Феликс не отшатнулся. Не отвёл взгляд.

И тогда Хёнджин позволил себе прикоснуться.

Подушечки его пальцев — прохладные, чуть шероховатые — легли на веснушчатую скулу так бережно, словно он касался не лица, а бьющегося сердца. Он провёл по золотистой россыпи, обводя каждую крапинку, запоминая их расположение, их форму, их тепло.

— Скажи мне, — попросил он, и в этом шёпоте не осталось ни следа от владыки теней. Только человек. Только мужчина. Только тот, кто так долго ждал ответа. — Чего ты так боишься?

«Ты не можешь. Не должен. Долг превыше всего».

Мысли бились в висках Феликса, как пойманные в клетку птицы. Кричали. Рвали грудную клетку изнутри.

«Ты — предатель. Ты — шпион. Ты пришёл сюда не любить, а разрушать».

Но он не отшатнулся. Не смог.

— Отец отправил меня налаживать политику, — выдавил он. Голос звучал хрипло, чуждо, словно не принадлежал ему. — А не личную жизнь. Я не могу… не имею права…

Он сглотнул. Тихо. Болезненно.

— Я не хочу привязываться к кому-то, заранее зная, что у нас нет будущего.

Полуправда. Самая горькая из всех возможных.

Но Хёнджин не знал о его миссии. И эта ложь жгла Феликса сильнее любой правды.

— Что, если я скажу, — альфа провёл большим пальцем по его скуле, спускаясь всё ниже, очерчивая линию челюсти, касаясь уголка губ, — что оно не безнадёжно?

Его шёпот обжёг кожу. Его пальцы — прохладные, лунные — оставляли на губах Феликса серебристые искры чужой магии.

— Что, если я скажу, что готов ждать? Готов убеждать. Готов сражаться с твоим отцом, с его приказами, с целым миром — только за шанс, что ты перестанешь убегать?

Феликс поднял на него взгляд. В этих янтарных глазах, сейчас неестественно блестящих, плескалась буря.

— Слов мало, — прошептал он. — Мне нужны гарантии.

Хёнджин смотрел на него. На эти приоткрытые губы, ещё хранящие вкус вина и горечи. На эту дрожащую линию подбородка. На веснушки, которые он только что пересчитал все до единой.

И — сдался.

Он подался вперёд медленно, давая Феликсу время отстраниться, отвернуться, сбежать — снова, как всегда.

Но Феликс не двинулся с места.

И тогда Хёнджин завладел его губами.

Поцелуй был медленным. Осторожным. Почти вопросительным — можно? ты позволишь? не прогонишь? — и в то же время невероятно нежным. Его ладони легли на лицо омеги с двух сторон, обрамляя его, удерживая, оберегая.

Феликс издал тихий, сдавленный звук — не то вздох, не то всхлип — и ответил.

Он приоткрыл рот, впуская альфу глубже, позволяя этому поцелую стать чем-то большим, чем просто обещание. Его пальцы вцепились в ткань чужого халата на груди Хёнджина — судорожно, отчаянно, словно он боялся, что тот исчезнет в следующую секунду.

Хёнджин притянул его ближе. Вжимая в себя. Пересчитывая пальцами позвонки на тонкой шее, чувствуя, как бьётся под кожей горячая, живая кровь.

Это было похоже на магию.

Нет. Это и была магия.

Их магии — золотистая и серебристая — снова переплелись, но теперь не в воде, а в воздухе, в пространстве между их телами, в каждой клетке, в каждом вздохе. Лунный свет и пламя Души танцевали вместе, создавая третье сияние — тёплое, живое, общее.

А потом что-то щёлкнуло.

Долг.

Слово упало в душу Феликса, как камень на дно колодца, — глухо, неотвратимо, разрушая всё на своём пути.

«Отец. Миссия. Предательство. Он не знает, кто ты на самом деле. Он целует не тебя. Он целует ложь».

Феликс мягко отстранился.

Его губы — припухшие, влажные — дрожали. Дыхание сбилось. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Он облизнул губы, пробуя на вкус остатки этого поцелуя — и, словно надевая доспехи перед боем, медленно натянул на лицо привычную маску. Хитро сощурился. Улыбнулся — той самой, дразнящей, сводящей с ума улыбкой.

Отступил на шаг. Второй.

— Уже лучше, — его голос звучал ровно, легко, почти беззаботно. — Но…

Он склонил голову к плечу, и в этом жесте было всё кокетство, которое он так искусно использовал как оружие.

— …постарайся убедить меня получше.

И прежде чем Хёнджин успел ответить, он растворился в тенях.

Нет — не в тенях. В ночи. В жасминовых кустах. В тихом шелесте листвы. В бегстве. Но на этот раз — с улыбкой на губах.

Путь до покоев в сопровождении метущихся мыслей показался Феликсу оглушительно коротким.

Он не помнил, как пересёк сад. Как поднялся по лестнице. Как миновал коридоры, стараясь не встречаться взглядом со стражей. Его тело двигалось на автомате, а душа — душа всё ещё оставалась там, у фонтана, в чужих руках и чужом поцелуе.

Поэтому, переступив порог своих покоев, он не сразу понял, почему Джисон смотрит на него так странно. Хёльчхин замер у стола, сжимая в пальцах край свитка. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало смесь тревоги, изумления и… паники?

— Что? — выдохнул Феликс, чувствуя, как внутри затягивается тугой узел. — Что случилось?

Джисон молча перевёл взгляд с его лица на столешницу.

Феликс проследил за этим взглядом — и потерял дар речи.

На столе, на фарфоровом подносе, инкрустированном перламутром, лежал букет.

Он был соткан не из живых цветов — те увяли бы к утру. Это была магия. Чистая, концентрированная, пульсирующая магия Хван Хёнджина. Лунный свет, застывший в форме пионов и орхидей. Тени, сплетённые в изящные стебли. Серебристая пыльца, осыпающаяся на лепестки, — она не таяла, не исчезала, а тихо мерцала в полумраке комнаты.

Рядом с букетом лежала записка. Та же магия. Те же тени. Те же буквы, выведенные твёрдой, уверенной рукой. Феликс протянул дрожащие пальцы и развернул послание.

«Больше ты не сбежишь».

Всего четыре слова. А у Феликса подкосились колени.

— Что произошло? — тихо, почти шёпотом, спросил Джисон.

Его взгляд метался между букетом, запиской и лицом Феликса, на котором сейчас, впервые за многие годы, не было маски. Принц медленно опустился на край кровати, не в силах оторвать взгляд от серебристых лепестков.

— Я проиграл, — выдохнул он.

— В смысле? — Джисон шагнул ближе. — Он узнал о миссии? Он…

— Нет, — перебил Феликс. — Хуже.

Он поднял на друга глаза — и Джисон увидел в них то, чего никогда не видел раньше.

Страх. Надежду. И нежность, которую уже невозможно было спрятать.

— Я проиграл, потому что…

Феликс запнулся. Провёл пальцами по серебристому лепестку, и тот послушно вспыхнул холодным, лунным светом.

— …потому что больше не хочу выигрывать.

В комнате повисла тишина.

Где-то в саду, под двумя лунами, у фонтана, где вода всё ещё хранила следы чужой магии и чужого поцелуя, стоял император Хванвольгука и смотрел на небо.

Он улыбался. Впервые за долгие годы — по-настоящему.