Глава вторая: След, выжженный в тени (1/2)

Хёнджин стоял у высокого арочного окна, задумчиво вглядываясь вдаль, но на самом деле не видя ничего, кроме собственного раздражения, отражавшегося в тёмном стекле.

Где-то там, за неприступными стенами дворца, продолжала кипеть размеренная жизнь его империи — шумел рынок, где торговали шёлком и специями, тренировались воины, оттачивая удары, которым суждено защищать эти земли, дети гоняли тряпичный мяч по пыльным дворам, а их матери уже развешивали выстиранное бельё, щурясь на послеполуденное солнце.

Никто из них не знал. Никто из них даже не представлял, сколько сил вкладывал сейчас их Чхондже Хвандже, чтобы всё это оставалось на своих местах. Чтобы страна продолжала процветать, чтобы враги не посмели поднять голову, чтобы караваны с товарами доходили до пунктов назначения, а дети и дальше могли беззаботно гонять мяч.

Он сжал пальцы на подоконнике. Белый мрамор под его ладонью оставался холодным, как и положено. Но внутри, там, где обычно царила та же ледяная, безмятежная гладь, сейчас бушевало нечто совершенно неуместное для императора.

Семь дней.

Семь дней прошло с того самого вечера, как Синхвагук Вонседжа впервые переступил порог его тронного зала. Семь дней, как он оставил на чёрном мраморе свой огненный след, выткав портрет, который Хёнджин приказал стереть к утру.

Семь дней, как этот портрет продолжает гореть под его веками каждый раз, когда он закрывает глаза.

— Прошу, Синхвагук Вонседжа, рассмотрите ещё раз возможность поставок по суше, — голос Минхо, безупречно ровный и терпеливый, врезался в его мысли, как тупой нож. — Мы готовы предоставить дополнительные гарантии сохранности груза, усилить охрану караванов и компенсировать возможные задержки в случае форс-мажора. Условия страхования могут быть пересмотрены в пользу вашей стороны…

Хёнджин в который раз поразился выдержке своего советника. Битый час он методично, с хирургической точностью обкладывал омегу аргументами, словно шахматную королеву, пытаясь загнать в угол экономической целесообразности.

Битый час Феликс с холодным, отстранённым спокойствием парировал каждый выпад.

И вот — финальный аккорд.

— Не хочу.

Голос омеги прозвучал неожиданно звонко, почти капризно, разрубая напряжённую атмосферу зала переговоров, как тот самый кинжал — пространство тронного зала семь дней назад.

Хёнджин резко отвернулся от окна, изумлённо вскинув бровь.

Все присутствующие застыли. Минхо, сидевший напротив Феликса с раскрытым свитком расчётов, замер с пером на полуслове. Даже Джисон, до этого момента бесстрастно застывший за спиной своего господина, едва заметно дёрнул уголком губ.

Это было… неожиданно. За прошедшую неделю принц Синхвагука был воплощением дипломатической выдержки. Холодный, уверенный, спокойный — каждое слово выверено, каждый жест просчитан, каждая улыбка дозирована с аптекарской точностью.

Сейчас же перед ними сидел… ребёнок. Упрямый, капризный, избалованный ребёнок, который устал от взрослых игр и теперь просто топает ножкой.

И отчего-то это зрелище заставило сердце Хёнджина пропустить удар.

— Вы не хотите слушать меня, — продолжил Феликс, и в его голосе прорезалась та самая вспыльчивость, о которой докладывала разведка, но которую он так искусно скрывал все эти дни. — Я изложил свою позицию четыре раза. Четырежды объяснил, почему морской путь предпочтительнее. Вы продолжаете гнуть свою линию, словно мои слова — пустой звук. Так с чего бы мне, — он подался вперёд, и в его глазах сверкнул настоящий, неподдельный гнев, — сейчас рассматривать ваш вариант?

Тишина в зале сгустилась до состояния киселя.

Минхо открыл рот, готовясь к шестой, седьмой, десятой попытке, но Хёнджин вдруг почувствовал, как губы его сами складываются в усмешку. Он медленно оторвался от подоконника и, обходя стол переговоров с грацией хищника, вышедшего на охоту, приблизился к своему месту напротив омеги.

— Синхвагук Вонседжа, — его голос, низкий и вкрадчивый, прозвучал почти ласково. — Мы услышали ваше мнение… — он сделал паузу, склонив голову к плечу, — С первого раза из четырёх.

Он опустился в кресло, опершись локтем о подлокотник и подперев щеку ладонью. Поза расслабленная, почти ленивая, но глаза — тёмные, глубокие, немигающие — смотрели на Феликса с пристальностью удава.

— Но и вы услышьте нас. По морю доставлять настолько ценный груз — да, быстрее. Да, безопаснее с точки зрения физической сохранности. — Он слегка наклонил голову, и длинная прядь чёрных волос скользнула по его скуле. — Однако стоимость такой перевозки делает сделку экономически невыгодной для Хванвольгука. Мы не можем позволить себе роскошь платить втридорога за скорость, которая нам, в сущности, не критична.

Феликс вспыхнул. Буквально — Хёнджин готов был поклясться, что веснушки на его скулах засветились ярче, залитые румянцем гнева.

— Невыгодно? — переспросил омега, и в его голосе зазвенела сталь. — А неустойка за потерянный груз, Чхондже Хвандже, для вас выгодна? Ваши пустыни, — он выделил это слово с таким презрением, словно речь шла о личном оскорблении, — славятся не только красотой закатов, но и разбойничьими кланами, которые чувствуют себя там вольготнее, чем ваша собственная стража. Я не собираюсь платить из казны Синхвагук за то, что ваши караваны окажутся слишком лакомым куском для пустынных шакалов!

Он подался вперёд, и теперь их разделяло лишь расстояние столешницы, испещрённой картами и расчётами. Хёнджин видел каждую крапинку на его носу, каждую ресницу, трепещущую от едва сдерживаемой ярости, каждую складочку у губ, сжатых в тонкую линию.

Красивый. Как пламя, в которое хочется протянуть руку, даже зная, что обожжёшься.

— Я и не прошу вас платить, — мягко ответил Хёнджин, не отводя взгляда. — Я предлагаю разделить риски. Ваша страна страхует груз на сумму, покрывающую ваши издержки. Моя — берёт на себя организацию наземной охраны на уровне, исключающем возможность нападения. Итоговая цена для вас остаётся той же, что и при морской перевозке. Для нас — становится приемлемой.

Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе, и добавил тише, почти доверительно:

— Я не прошу вас уступать, Вонседжа. Я прошу нас найти решение, при котором обе стороны останутся в выигрыше. Разве не для этого мы здесь?

Феликс замер.

Его гнев ещё плескался в глазах, но теперь к нему примешалось что-то ещё — растерянность, кажется. Он явно готовился к продолжению битвы, к новым и новым раундам перепалки, и не ожидал, что противник вдруг сложит оружие и протянет руку.

— Я… — начал он и запнулся.

Впервые за всю неделю Синхвагук Вонседжа Ли Феликс выглядел… неуверенным.

И от этого зрелища у Хёнджина внутри что-то сладко и болезненно сжалось.

«Я император. Я владыка теней. Я не должен думать о том, как очаровательно он теряется, когда рушатся его сценарии», — промелькнуло в голове.

— Мы можем вернуться к этому вопросу завтра, — произнёс он вслух, откидываясь на спинку кресла и позволяя маске бесстрастной вежливости снова застыть на лице, как ледяная корка на зимнем пруду. — Очевидно, обе стороны утомлены. Продолжим, когда жара спадет и мысли обретут прежнюю ясность.

Минхо, всё это время наблюдавший за их перепалкой с выражением человека, по ошибке запертого в клетке с двумя голодными тиграми, с едва сдерживаемым, почти неприличным облегчением склонил голову в поклоне и бесшумно выскользнул за дверь. Его спина, аккуратно обтянутая парадным халатом, буквально источала благодарность.

Джисон, поймав едва заметный кивок своего господина, собрал разложенные на столе свитки с той подчёркнутой неторопливостью, которая выдавала его нежелание оставлять Феликса наедине с правителем. Но приказ есть приказ. Он отступил к дверям, занял позицию снаружи и замер, превратившись в слух и готовность. В пределах слышимости. В пределах удара.

В зале переговоров остались только они двое.

Тишина, повисшая между ними, была совсем иной, чем напряжённое молчание минуту назад. Она стала… плотной. Осязаемой. Тягучей, как тот мёд, который Хёнджин запивал утренним чаем. И столь же приторной на вкус одиночества.

— Вы хорошо держитесь на переговорах, — произнёс Хёнджин, позволяя комплименту упасть в эту тишину, словно камешку в стоячую воду.

Круги пошли немедленно.

Феликс, собиравшийся подняться, замер на полпути. Его пальцы, только что касавшиеся резной ручки кресла, на миг сжались сильнее, побелев на костяшках. Но когда он выпрямился, лицо его было безупречно спокойно.

— Не стоит лести, Чхондже Хвандже, — отмахнулся он, и в этом жесте сквозила усталость, которую он так долго скрывал. — До выдержки вашего советника мне далеко. Он, кажется, готов обсуждать тарифы до второго пришествия лунного затмения.

— Ли Минхо — уникальный экземпляр, — согласился Хёнджин, не сводя с него взгляда. — Но я говорил не о выдержке. Я говорил о том, что вы умеете слушать. И слышать. Это редкий дар среди… — он запнулся, подбирая слово, — …среди тех, кто привык побеждать.

Феликс не ответил. Он отвернулся к окну, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь решётку, упал на его профиль, высветлив пушок на скуле и сделав веснушки почти прозрачными, похожими на россыпь звёздной пыли.

— Тогда вам стоит отдохнуть перед ужином, — мягко продолжил Хёнджин, поднимаясь с кресла. Он сделал шаг к омеге, остановившись ровно на той границе, где личное пространство заканчивается и начинается вторжение. — Приближается фестиваль Двух Лун. Говорят, в это время светила сближаются так, что их можно накрыть одной ладонью. Сады поливают росой из серебряных кувшинов, а в пруды запускают тысячу бумажных фонариков. — Пауза. Тихая, почти неслышная. — Я буду ждать вас там.

Феликс обернулся медленно. Слишком медленно для случайного жеста.

— Благодарю за приглашение, Чхондже Хвандже, — его голос звучал ровно, но в глазах, в этих проклятых янтарных омутах, плескалось что-то, чему Хёнджин не мог подобрать названия. — Однако сегодняшний вечер я проведу в своих покоях. Переговоры… — он запнулся ровно на ту долю секунды, которая выдаёт ложь, — …вымотали меня сильнее, чем я предполагал.

Хёнджин замер.

За прошедшую неделю Синхвагук Вонседжа не пропустил ни одного приглашения. Он приходил в сад, на ужины, на музыкальные вечера, он танцевал, флиртовал, сводил с ума — и каждый раз ускользал ровно в тот момент, когда Хёнджин уже готов был протянуть руку. Это была игра. Жестокая, изящная, сводящая с ума. И Хёнджин, проклиная себя, в эту игру вступил.

А теперь Феликс сказал «нет».

— Как сочтёте нужным, — ответил он, и ни один мускул на его лице не дрогнул. Маска держалась крепко. Безупречно. — Хорошего отдыха, Вонседжа.

Феликс кивнул — сухо, официально — и направился к двери. Его шифоновые рукава колыхались при каждом шаге, оставляя за ним шлейф едва уловимого аромата — мандарин, соль, что-то дымное, горьковато-сладкое.

Дверь закрылась. Тишина стала абсолютной.

Хёнджин стоял неподвижно, глядя на створки, за которыми только что исчезло всё тепло этого проклятого, выматывающего, сладкого дня. В груди, там, где полагалось быть ледяному спокойствию, разрасталась холодная, липкая пустота.

Он не придет. Впервые за семь дней он не придет.

— Минхо, — позвал он негромко, зная, что советник, даже удалившись на почтительное расстояние, никогда не уходит слишком далеко. — Приготовьте для меня наложника к вечеру.

Тишина за дверью дрогнула — едва заметно, но Хёнджин уловил эту заминку.

— Будет исполнено, Чхондже Хвандже, — донеслось ровное, бесстрастное.

Хёнджин медленно опустился обратно в кресло. Его пальцы нащупали край столешницы, провели по прохладной полированной поверхности — там, где всего несколько минут назад лежала рука Феликса.

«Мне нужно расслабиться. Забыть. Вытравить из памяти этот голос, эти веснушки, эту проклятую, сводящую с ума манеру улыбаться так, словно он знает все мои тайны и смеётся над каждой».

Он закрыл глаза.

И перед его внутренним взором немедленно возник портрет, вытканный огнём на чёрном мраморе — тот самый, который он приказал стереть к утру. Тот самый, который продолжал гореть под его веками все семь дней, не желая угасать.

«Он не придёт. Я не пойду. Всё кончено.»

Хёнджин открыл глаза, поднялся и, не оглядываясь, вышел из зала переговоров. Мраморный пол под его ногами был холодным, как лёд. Как его собственное сердце, которое он так долго учился не чувствовать. И которое сейчас, кажется, начало оттаивать с мучительной, невыносимой медлительностью.

***

В своих покоях, прислонившись спиной к тяжёлой резной двери, Феликс медленно сполз на прохладный мраморный пол.

— Дурак, — выдохнул он, запуская пальцы в собственные распущенные волосы и сжимая их у самых корней с такой силой, словно хотел вырвать из себя эту проклятую, невозможную слабость. — Какой же ты дурак, Ли Феликс.

Голос его сорвался на шепот, в котором не осталось ни следа от той дерзкой уверенности, что ещё час назад заставляла дрожать воздух в зале переговоров.

Джисон, его хёльчхин, молча стоял рядом, не решаясь нарушить тишину. Он знал этот голос. Знал это состояние. И знал, что сейчас слова бессильны.

— Он позвал меня в сад, — Феликс говорил, не глядя на него, уставившись невидящим взглядом в одну точку на противоположной стене. — Сегодня. Под две луны. А я… — он судорожно вздохнул, и в этом вздохе смешались горечь и отчаяние. — На миг я задумался… согласиться. Всего на миг, Джисон. Но эта доля секунды едва не стоила мне всего.

Он резко повернул голову, и в его янтарных глазах, сейчас неестественно блестящих, плескалась настоящая, выматывающая боль.

— Это неправильно. Я не должен… Я клялся служить Синхвагук. Своему отцу. Своему народу. А не идти на поводу у чувств, которые даже не имеют права на существование!

— Понимаю, — тихо ответил Джисон, опускаясь на корточки рядом с ним. В его голосе не было осуждения. Только усталая, мудрая печаль. — Именно поэтому ты не должен был туда идти.

— Знаю, — Феликс подтянул колени к груди и уткнулся в них лицом, пряча от мира эту постыдную, невозможную слабость. Его плечи мелко вздрагивали. — Знаю. Знаю. Знаю…

За высоким арочным окном медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в глубокий индиго. Где-то в саду уже зажигали первые бумажные фонарики — сотни крошечных солнц, которым суждено было утонуть в прудах этой ночью.

А в покоях императора готовили наложника. Феликс услышал этот приказ. Услышал и почувствовал, как внутри него что-то оборвалось, упало в ледяную бездну и разбилось вдребезги. Тогда, в тот самый момент, он почувствовал себя маленьким. Слабым. Преданным — хотя не имел на это ни малейшего права.

Сейчас же, облачившись в тёмные, почти траурные одежды, сливающиеся с ночным мраком, и накинув на волосы лёгкую чёрную вуаль, он заставлял себя думать лишь об одном: раз Чхондже Хвандже сейчас занят наложником — у него появился реальный шанс.

Секретная секция библиотеки. Кабинет правителя. Документы, ради которых отец отправил его сюда. Вот его цель. Вот его долг.

А то, что сердце до сих пор саднит от воспоминания о низком, бархатном голосе, произнёсшем: «Приготовьте для меня наложника» — это не имеет значения.

Не должно иметь.

— Уверен, что справишься сам? — голос Джисона прозвучал с плохо скрываемым сомнением. Он не говорил вслух, что его господин сейчас похож на натянутую до предела тетиву, готовую лопнуть в любой момент. Не говорил — но это читалось в каждой складке его обеспокоенного лица.

— Сомневаешься во мне? — откликнулся принц резче, чем хотел. Сталь, прорезавшая его голос, заставила Джисона отвести взгляд.

Феликс замер. Выдохнул. Заставил себя разжать пальцы, всё ещё вцепившиеся в прядь волос.

— Прости, — тихо добавил он, и в этом слове было столько усталости, что Джисону захотелось схватить его за плечи и запретить, запереть в этих покоях, не выпускать в ночь, полную опасностей. — Не переживай. Меня учили лучшие. Всему, что может потребоваться. - Он поправил вуаль, скрывающую его лицо в тени. — Сейчас вызывать кого-то из нашего сопровождения — рискованно. Лишнее движение привлечёт внимание. А прикинуться глупым, заблудившимся омегой, если что-то пойдёт не так… - В уголках его губ мелькнула тень прежней, дерзкой усмешки. — Это я умею лучше всего.

Джисон хотел возразить. Хотел сказать, что за этой усмешкой он видит дрожащие ресницы и покрасневшие веки. Но промолчал.

Феликс бесшумно выскользнул на балкон, цепко хватаясь за верёвку, заранее спрятанную в тени увитой плющом колонны. Его пальцы, сильные и уверенные, сжали узел.

— Никого не впускай в покои, — обернувшись, бросил он шёпотом. — Ссылайся на недомогание. Скажешь, мне дурно от жары и вина. Если понадоблюсь — дам знак. Но ты пойдёшь не напрямую, а через общие залы. — Его взгляд, даже сквозь вуаль, оставался острым, просчитывающим каждый шаг. — Будешь говорить, что идёшь за чабрецом и мятой. Для отвара. Для успокоения нервов.

— Для чьих? — не сдержался Джисон.

Феликс не ответил. Лишь дёрнул верёвку, проверяя надёжность крепления, и скользнул вниз с грацией ночной кошки, беззвучно и смертоносно изящно.

Джисон остался стоять на балконе, вцепившись пальцами в холодные перила. Он проследил взглядом за тёмным силуэтом, растворившимся в благоухающих зарослях жасмина, и только когда три коротких рывка верёвки сообщили, что господин благополучно достиг земли, начал медленно, сантиметр за сантиметром, поднимать её обратно.

«Храни его, — подумал он, глядя в усыпанное первыми звёздами небо. — Храни его, даже если он сам не знает, хочет ли быть спасённым».

***

Феликс крался вдоль стены, сливаясь с тенями, которые, как назло, сегодня вели себя иначе, чем в его родной стране. Здесь, в Хванвольгуке, тени были гуще, холоднее, словно пропитанные лунной магией их императора. Они не шептали на ухо, не предупреждали об опасности. Они молчали. Или — предавали?

Он отогнал эту мысль и нырнул в приоткрытую створку окна, ведущего в восточное крыло библиотеки. Внутри царил абсолютный мрак. Даже луна, сегодня полная и щедрая, не могла пробиться сквозь плотные, тяжёлые портьеры. Феликс замер, давая глазам привыкнуть к темноте, и позволил магии сорваться с кончиков пальцев.

Тусклое, пульсирующее золотистое сияние озарило его ладони. Магия Души. Свет, рождённый не внешним источником, а внутренним огнём. Увы, здесь, в сердце чужой империи, этот огонь горел слабее, приглушённый расстоянием и, возможно, отчаянием.

Света катастрофически не хватало.

Феликс двигался почти на ощупь, вытянув перед собой мерцающие кисти, словно слепец. Он огибал острые углы столов, переступал через стопки свитков, сваленных прямо на полу, и чувствовал, как драгоценные минуты утекают сквозь пальцы, быстрее магической пыльцы, осыпающейся с его рук.

Наконец, его пальцы коснулись холодного металла.

Решётка. Массивная, кованая, с замысловатым узором, напоминающим переплетённые лунные серпы. За ней — запретная секция. Архивы. Тайны. Ответы.

Феликс прижался лбом к прохладным прутьям, позволяя магии струиться сквозь преграду, ощупывать, сканировать, запоминать расположение древних фолиантов и свеженаписанных докладов. Он не пытался взломать замок — не сегодня. Сегодня — разведка. Сегодня — карта местности.

Он уже почти составил мысленный план, уже выбрал три стеллажа, заслуживающих первоочередного внимания, когда услышал это.

Шаги. Тяжёлые, уверенные. Приближающиеся.

И голоса. Приглушённые, но отчётливые в ночной тишине.

— …скоро фестиваль, стража усилена, но восточное крыло…

— … Чхондже Хвандже распорядился проверить посты…

Феликс резко сжал ладонь в кулак, обрубая магическое свечение на полуслове. Темнота обрушилась на него, как удар под дых.

Он замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал, как кровь шумит в ушах, заглушая шаги. Слышал, как скрипят половицы под сапогами стражи. Слышал, как звенит собственная паника.

Не успею. Не выберусь. Увидят — и тогда…

«Прикинуться глупым, заблудившимся омегой».

Легко сказать, когда в груди бушует ураган, а на языке — солёный привкус страха и горечи.

Феликс выдохнул — беззвучно, как учили — и метнулся к окну.

Его движения, отточенные годами тренировок, сейчас были почти паническими. Он вывалился наружу, в спасительную темноту жасминовых кустов, и прижался спиной к холодной каменной стене, ловя ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Внутри библиотеки зажёгся свет.

Феликс не стал ждать, пока чьи-то пальцы проверят задвижку окна или чей-то взгляд заметит мелькнувшую в жасминовых кустах тень. Он просто растворился в ночи — бесшумно, текуче, естественно, как вода впитывается в песок. Тень. Призрак. Вор. И каждый из этих обликов сегодня пришёлся ему впору с пугающей лёгкостью.

Добравшись до внутреннего двора, скрытого от посторонних глаз густыми кронами платанов и тяжёлыми шёлковыми пологами, приспущенными с балконов, Феликс позволил себе остановиться. Он присел на прохладный мраморный бортик фонтана, и вода, мерцающая в лунном свете, отразила его лицо — бледное, с лихорадочно горящими глазами и плотно сжатыми губами.

Дыши. Просто дыши.

Он щёлкнул пальцами — тихо, почти беззвучно, и на его ладони вспыхнул крошечный огонёк. Из этого огня, трепеща прозрачными крыльями, соткалась бабочка. Маленькое чудо чистой магии Души — такая хрупкая, такая яркая в этой густой, холодной тьме Хванвольгука.

Феликс прошептал ей послание — короткое, ёмкое, без единого лишнего слова — и бабочка взмахнула крыльями, срываясь в полёт к покоям, где её ждал Джисон. Хёльчхин должен знать: господин жив, цел, но не торопится возвращаться. Господин будет прогуливаться в саду — просто омега, уставший от духоты дворцовых стен, вышел подышать прохладой под лунами.

На случай, если его всё же кто-то заметил.

Одна бабочка в ночи — подозрительно. Слишком тихо, слишком скрытно.

Феликс улыбнулся своим мыслям, и в этой улыбке мелькнуло прежнее, дерзкое озорство. Он сделал плавный, широкий пас руками, и воздух над фонтаном взорвался сиянием. Алый феникс — огромный, величественный, с горящим оперением и глазами, похожими на расплавленное золото — взмыл в небо, прочертив огненную дугу над золотыми куполами императорского дворца.

Пусть видят. Пусть смотрят. Пусть гадают, зачем принцу солнечной страны понадобилось устраивать магическое представление посреди ночи.

Феликс отпустил «поводок» своей магии, позволяя фениксу угаснуть в вышине россыпью алых искр, и с наслаждением вдохнул. Полной грудью, глубоко, освобождаясь от тяжести, давившей на рёбра весь этот бесконечный день.

Творить.

Для него магия никогда не была просто инструментом. Не оружием, не шпионским навыком, не даром, который следует использовать исключительно с практической целью. Магия была искусством. Способом говорить, когда слова бессильны. Способом дышать, когда лёгкие сдавливает тисками долга и приказов.

Опустив ладони к самой воде, Феликс позволил пальцам легко, почти невесомо пробежать по мраморному бортику. И магия — послушная, благодарная за свободу — потекла в прохладную гладь фонтана, наполняя её светом.

Сначала вода лишь слабо мерцала, переливаясь золотистыми прожилками. Затем в её глубине начали проступать очертания — смутные, зыбкие, словно сон на границе пробуждения. Замок Хванвольгука. Его остроконечные башни, его резные балконы, его холодное, величественное совершенство. Над ним — две почти полные луны, такие близкие сегодня, что, кажется, протяни руку — и коснёшься обеих сразу.

А под лунами, у подножия замка — маленькая одинокая фигура.

Он сам.

Сидит на краю фонтана, сгорбившись, обхватив колени руками, и смотрит в воду, где отражается всё то, чего у него никогда не будет.

Феликс замер, разглядывая собственное творение. В груди разрасталась странная, тягучая боль — и одновременно облегчение. Он не умел плакать. Не позволял себе этой роскоши с тех пор, как отец впервые надел ему на плечи тяжёлую церемониальную мантию наследника. Но магия — магия умела плакать за него.

«Вот оно. Всё, что я чувствую. Всё, что не могу сказать. Утопленное в воде, запертое во льду, спрятанное от чужих глаз.»

«Но он же не смотрит. Он сейчас с ним.»

«С кем угодно, только не со мной.»

***

С высоты императорского балкона, с которого открывался вид на залив, уходящий в бесконечность, и на внутренний двор, утопающий в серебристом сиянии двух лун, Хван Хёнджин наблюдал за своим гостем. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Луны на небе почти не сдвинулись с места, а он всё стоял, опершись ладонями о холодные перила, и смотрел, как далеко внизу, у фонтана, сидит маленькая одинокая фигура.

«Ты как яркий свет в ночи».

Строка из старой песни всплыла в памяти неожиданно, липко, как сон, от которого не хочется просыпаться. Хёнджин не сразу понял, что по-прежнему сжимает в пальцах кубок с нефритовым вином, которое так и не пригубил.

Загадочный. Неприступный. И в то же время — такой открытый сейчас, в этот момент, когда думает, что его никто не видит.

Хёнджин смотрел, как на ладони омеги вспыхнула бабочка. Как взметнулся в небо алый феникс — вызов, насмешка, просьба о помощи? Он не знал. Он знал только, что не может оторвать взгляда от этого белокурого принца, творящего магию с нежностью художника и страстью поэта.

И особенно — от воды, в которой вдруг начал проступать образ. Мутный, неразборчивый издалека, загадочный, как и его создатель.

Хёнджин не заметил, как пальцы сжали кубок так сильно, что хрусталь жалобно скрипнул.

— Хёнджин.

Голос Минхо, тихий, но уверенный, врезался в его мысли, как холодный клинок. Хёнджин вздрогнул, но не обернулся.

— Наложник ждёт за дверью. Пригласить?

Пауза. Короткая, но наполненная такой тяжестью, что даже воздух, казалось, загустел.

— Уведите его обратно в гарем, — голос императора звучал ровно, почти безразлично. Но пальцы, всё ещё сжимавшие бесполезный кубок, побелели на костяшках.

Минхо не ответил. Он проследил за взглядом своего Чхондже Хвандже — туда, вниз, к фонтану, где маленькая фигурка в тёмных одеждах продолжала творить магию, — и понял.

Всё. Конец игре, которую Хёнджин так легкомысленно называл «развлечением».

«Глоток свежего воздуха», — говорил он. — «Способ развеять скуку среди вечно хмурых переговорщиков».

Минхо видел его насквозь. Видел, как за прошедшую неделю его друг, его император, его повелитель, которому он клялся в верности, менялся на глазах. Становился задумчивым, рассеянным. Мог оборвать фразу на полуслове, глядя куда-то в пустоту, и Минхо уже знал — в этой пустоте сейчас возникает образ белокурых волос и россыпи веснушек.

Хёнджин больше не шутил об этой «игре». Он жил ею.

— Хёнджин, — голос Минхо смягчился, утратив официальную сухость. — Ты уже в возрасте, когда следует задуматься о наследниках. А политический брак с Синхвагук Вонседжа… он выдержал паузу, наблюдая, как напряглась спина императора при этих словах, — …был бы выгоден для обеих держав. Экономически. Стратегически. И не только.

Хёнджин резко обернулся, и в его глазах, обычно тёмных и непроницаемых, как ночное море, Минхо увидел целую бурю.

— Он не подпустит, — голос императора прозвучал глухо, почти растерянно. — Ты же видел. Он играет со мной, как кошка с мышью. Позволяет приблизиться — и тут же отступает. Смеётся, танцует, смотрит так, что у меня сердце останавливается, а на следующее утро ведёт себя так, словно мы чужие. - Хёнджин сжал переносицу пальцами, растирая внезапную, пульсирующую боль. — Он не позволит мне пересечь эту черту. Никогда.

— Ты — Чхондже Хвандже, — твёрдо произнёс Минхо. — И покойный император выбрал тебя среди всех наследников не только за магию и происхождение. Он выбрал тебя за ум. За хитрость. За умение просчитывать партии на двадцать ходов вперёд.

Он шагнул ближе, понизив голос до почти интимного шёпота:

— Так почему ты позволяешь этому чужестранцу выигрывать у тебя в игру, правил которой ты даже не знаешь? Почему я вижу не собранного владыку теней, а… влюблённого мальчишку, который боится признаться самому себе, что проиграл?

Тишина, повисшая между ними, звенела, как натянутая тетива.

Хёнджин медленно перевёл взгляд с лица Минхо обратно в сад. К фонтану. К фигуре, которая всё ещё сидела там, неподвижная, как изваяние.

— Влюблённого мальчишку, — повторил он тихо, пробуя эти слова на вкус. Горько. Сладко. Невыносимо. — Ты так это видишь?

— Я вижу то, что у тебя перед глазами, — Минхо вздохнул, и в этом выдохе смешались усталость десятилетий верной службы, давняя, братская нежность и едва уловимая горечь. — А ты, кажется, разучился смотреть. По-настоящему.

Хёнджин не ответил. Его взгляд был прикован к далёкой фигуре у фонтана, к этим тонким пальцам, творящим свет из пустоты, к этому белокурому затылку, даже сейчас, в темноте, различимому среди ночного сада, как одинокий маяк.

Минхо выждал ровно столько, сколько позволял этикет. А затем позволил себе то, что мог позволить только он — самый доверенный, самый преданный, тот, кто помнил Хёнджина ещё неуклюжим подростком, мечтающим сбежать от императорского титула в объятия простой жизни.

— Прикажешь готовить проект брачного договора?

Тишина.

Она длилась так долго, что Минхо уже начал мысленно подбирать слова, чтобы сгладить неловкость, перевести разговор в более безопасное русло, сделать вид, что вопроса не было вовсе.

Но Хёнджин заговорил первым.

— Нет, — произнёс он, и в этом коротком, рубленом слове вдруг проступила та самая сталь, которую Минхо так боялся потерять в нём. Сталь правителя. Сталь Чхондже Хвандже. — Сначала я должен понять.

Он наконец оторвал взгляд от сада и посмотрел на Минхо — прямо, открыто, без привычной маски бесстрастного величия.

— Кто он на самом деле. Политик, выполняющий точный расчёт отца? Соблазнитель, для которого я — лишь очередная партия в долгой игре? Или просто… — Хёнджин запнулся, и в этом мгновенном колебании Минхо увидел всё. — …омега, который так же запутан в собственных чувствах, как и я?

Он отставил кубок с нетронутым вином. Нефритовая гладь даже не колыхнулась.