Часть 3 (2/2)
— Ты за едой пациенту из пятой палаты? — спросила она и, не дожидаясь ответа, протянула стакан с прозрачным ягодным киселём. — Вот. Сегодня первые три приёма — только несладкий кисель. Вечером бульон возьмёшь.
— Не надо, — с лёгкой гордостью ответил Ильдар. — Мама привезёт домашний.
— А-а-а, отлично! — Фаина широко улыбнулась, и её глаза лучились одобрением. — Такой уход — выше всяких похвал. Ну иди, корми своего подопечного.
Эти простые слова, сказанные с такой теплотой, согрели Ильдара изнутри. Он взял стакан, чувствуя его приятную теплоту, и пошёл обратно, в палату номер пять, где его ждал человек, который наконец-то мог его видеть.
Ильдар плавно поднял изголовье кровати и присел на самый краешек, стараясь не потревожить. В стеклянном стакане мерно колыхался прозрачный кисель — 230 грамм, но для первой, самой важной трапезы это казалось целым богатством.
Он легонько коснулся плеча Василия, и тот немедленно открыл глаза. Взгляд его был уже не таким потерянным, в нём читалась настороженная ясность.
— Давайте я вас покормлю, — тихо сказал Ильдар. И, увидев мгновенную тень беспокойства в глазах Василия, поспешил добавить: — О! Прошу, не переживайте. Я делал это много раз, пока вы спали, только… — Он с лёгкой смущённой улыбкой взглянул на отключённый назогастральный зонд. — Только через это устройство. Сейчас же первый раз попробуем поесть кисель… по-настоящему.
На этот раз его улыбка стала шире, а в глазах зажёгся неподдельный, радостный огонёк — тот, что появляется, когда делишься маленьким, но таким важным чудом. Это простое, тёплое чувство словно перешло по невидимой нити к Василию, и он покорно приоткрыл рот.
Ильдар зачерпнул ложку прохладного киселя и осторожно влил ему в рот. Василий сглотнул сладковатую жидкость, но с непривычки горло сжалось, и он тихо закашлялся.
— Не торопитесь, — тут же сказал Ильдар, мягко промокая его губы салфеткой. В его жестах не было ни раздражения, ни суеты. — Мы никуда не торопимся.
Он сделал ещё один глоток, и ещё, выдерживая паузы.
— Сейчас вы поедите, и я вам почитаю, — заговорил Ильдар снова, на этот раз слегка запинаясь от волнения. Слова текли сами, простые и безыскусные. — Мы остановились на сказке «Огниво». Это очень интересная и поучительная история…
Василий медленно ел кисель, слушал этот тихий, немного сбивчивый монолог и ловил себя на странном, почти забытом чувстве. Сквозь слабость, боль и все оставшиеся без ответа вопросы, в глубине души ему было спокойно. И почему-то — счастливо.
«И зазвучала в замке музыка, а солдат и принцесса сыграли такую свадьбу, что помнили о ней очень-очень долго».
Ильдар тихо закрыл книгу, и последние слова сказки растворились в тихой больничной палате. Он взглянул на Василия: тот спал, его ресницы чуть подрагивали, отбрасывая тени на бледные щёки. Дыхание было ровным, глубоким, как у человека, нашедшего наконец покой.
Отложив книгу в сторону, Ильдар посмотрел на часы: 10:00. До следующего кормления — два часа. Он прилёг на раскладушку, подложив руку под голову, и уставился на спящее лицо.
В груди трепетало что-то тёплое и колючее одновременно: радость, что Василий здесь, с ним, дышит, жив... и страх, острый и холодный. Возможно, уже завтра придётся объяснять, говорить правду. А вдруг после этого Василий посмотрит на него с отвращением, разозлится, прикажет уйти?
Но Ильдар твёрдо знал: он не уйдёт. Он будет рядом до самого конца — пока Василий не встанет на ноги, не вернётся домой и снова не научится жить. Даже если ему самому места в той жизни уже не найдётся.
Когда подошло время идти за едой, Ильдар вышел из палаты и буквально наткнулся на Эмму в коридоре. Та, увидев его осунувшееся лицо и потухший взгляд, по-матерински потрепала его по волосам:
— Ну и что за хмурая туча? Такой день — Василий очнулся, а ты будто на похороны собрался. Радоваться надо!
Ильдар опустил голову, пряча глаза.
— Мне кажется, я ему больше не нужен, — прошептал он. — Вот окрепнет, и мне придётся уйти. А я… я не хочу.
Эмма пристально посмотрела на него, прищурилась, а потом тихо, так, чтобы слышал только он, спросила:
— Малыш, ты что, влюбился? Говори честно. Я — могила.
Ильдар не смог ничего сказать. Он лишь сжал пальцы и, не поднимая головы, коротко кивнул.
На лице Эммы не появилось ни удивления, ни осуждения. Она снова нежно провела ладонью по его волосам.
— Тогда тем более оставайся. Докажи ему, что всё это — не из чувства долга, не потому, что винишь себя. А потому, что сердце так захотело. Разве это не прекрасно? — Она мягко подняла его подбородок, заставляя встретиться с её взглядом. — Иди. И ничего не бойся.
Ильдар поднял на неё глаза, и в них, помимо страха, блеснула одна-единственная, чистая, как роса, слеза.
— Да, Эмма, — выдохнул он, и в голосе впервые за этот день прозвучала твёрдость. — Ты права. Я никуда не уйду.
В 16:00 в палату вошла Анастасия Павловна, неся в руках термос с домашним бульоном и банку густого ягодного киселя, от которого исходил лёгкий, терпкий аромат.
Василий спал, а Ильдар стоял у окна, словно пытаясь в узорах на стекле найти ответы на свои тревожные мысли.
— Сынок, — тихо позвала мать, — спит? Я принесла бульон и кисель. Как сказал доктор, после комы важно мягкое питание, — зашептала она, переходя на конспиративный тон. — Сделала погуще, чтобы сытнее было. И знаешь, нужно мумиё купить! Говорят, кости и раны заживляет прекрасно. Узнай у Эммы или врача, можно ли ему...
Ильдар с благодарностью смотрел на мать, впитывая её заботу, как губка.
— Хорошо, мам, обязательно спрошу. Доктор будет только завтра на обходе, так что схожу к Эмме сейчас. Посиди с ним, я ненадолго.
Анастасия Павловна приблизилась к кровати. «Какой красивый», — мелькнула у неё мысль, когда она разглядывала спящее лицо Василия. С лёгкой грустью поправила одеяло и присела на стул, взяв в руки книгу со сказками.
В этот момент Василий приоткрыл веки. Повернув голову, он увидел незнакомую женщину, внимательно изучавшую книгу. Страшно хотелось спросить, кто она, но слова застревали в горле, и он мог лишь молча разглядывать её, отмечая добрые черты лица и спокойную осанку.
В палату вернулся Ильдар.
— Мам, Эмма говорит, мумиё не просто можно, а нужно! Три таблетки в день на месяц.
— Тогда я пойду, сынок, работа ждёт, — кивнула Анастасия Павловна, поднимаясь.
— Спасибо тебе за всё, — тепло произнёс Ильдар.
Мать нежно поцеловала его в щёку и вышла. Василий тут же притворился спящим — почему-то ему не хотелось, чтобы Ильдар знал, что он слышал их разговор. Всё это казалось неясным сном. Никто в его жизни не проявлял такой самоотверженной заботы, и в голове кружился вихрь недоумения. Он ничего не понимал, но цеплялся за надежду, что завтра принесёт ясность и силы для разговора с этим загадочным парнем, подарившим ему столько тепла.
Когда Ильдар собрался уходить, он в последний раз подошёл к кровати. Его движения были выверенными и бережными: он провёл все необходимые процедуры, завершив их лёгким массажем. Ладони скользили по телу Василия с привычной нежностью, будто продолжая безмолвный разговор, начавшийся ещё в дни комы.
Поправив одеяло, Ильдар наклонился чуть ближе и тихо, почти по-детски, произнёс:
— Спокойной ночи, Василий. Пусть вам приснятся самые яркие и добрые сны. А завтра… завтра обязательно будет лучше. Хотя бы чуточку.
И тогда сквозь тишину пробился едва слышный, хриплый шёпот:
— Спа-си-бо…
Словно первая капля после долгой засухи. Ильдар замер, и по его лицу разлилось тёплое, безудержное облегчение. Это «спасибо» значило больше, чем любая благодарность. Оно означало, что забота — вся, без утайки, даже самая сокровенная и неудобная — не была отвергнута. Даже в самые интимные моменты, когда Ильдар, стараясь быть максимально тактичным, обрабатывал те зоны, Василий лежал спокойно, доверяя ему своё беспомощное тело. И это молчаливое доверие оказалось дороже всех слов.
Он не стал ничего добавлять, лишь ещё раз поправил край одеяла и вышел, оставив в палате лёгкий запах крема и тихое, тёплое эхо надежды.
Василий остался один, и в наступившей тишине обрывки памяти начали складываться в чёткую, суровую картину того дня.
Он возвращался с деловой встречи — Василий возглавлял отдел в крупной страховой компании, и ключевых клиентов иногда посещал лично. За рулём ему позвонил Георгий. Их ссора несколько дней назад была пустяковой, но Георгий, как часто случалось в последнее время, раздул из неё драму. Собрал вещи и демонстративно уехал, не оставив и намёка на то, куда и зачем.
Их отношения длились почти три года, но последние полгода стали невыносимыми. Георгий, не работавший и живший на средства Василия, капризничал постоянно. Он был недоволен всем — Василием, его заботой, его вниманием к другим. Даже простейшие вещи, вроде ухода за Милли, становились проблемой. Василию пришлось сделать для него специальную табличку-напоминалку, но и её Георгий упорно игнорировал. Каждая командировка Василия превращалась в испытание тревогой.
— Алло! Я больше к тебе не вернусь! — раздался в трубке резкий, знакомый голос. — Я устал от твоего общества. Ты мне надоел. Вечно всех ублажаешь, всем помогаешь — только не мне. Так что свои вещи заберу, как только смогу.
Василий слушал его, и впервые за долгое время внутри не шевельнулось привычное чувство вины. Вместо него пришла странная, холодная ясность.
— Хорошо, — спокойно, почти отрешённо ответил он. — Как скажешь. Заберёшь вещи, когда будешь готов. Они мне не мешают.
— Ах так?! — Георгий почти взвизгнул от неожиданности. — Ну, пока! — И бросил трубку.
Василий на мгновение погрузился в раздумья. Насколько ему нужны эти односторонние, выматывающие отношения? Эта «любовь» без взаимности, без поддержки, без простой человеческой благодарности?
И в самый разгар этих мыслей он увидел его: молодого парня на электрическом самокате, который, растерявшись, выехал на проезжую часть, а следом — стремительно несущийся на него внедорожник.
Василий не думал, не рассчитывал. Он просто резко вывернул руль и нажал на газ, подставив свой борт под удар.
А дальше — провал. И пробуждение здесь, в этой палате, где первым, кого он увидел, оказался незнакомый юноша с тихим голосом и трепетными руками.
Образ того парня с самоката проступил в памяти смутно, и он надеялся, что спас его. «Если я теперь и сам остался жив, то значит, моё время ещё не пришло, — промелькнула в нём светлая, горькая мысль. — Значит, у меня есть шанс начать всё сначала. Без Георгия».
И с этим чувством, похожим на очищение, Василий провалился в глубокий, исцеляющий сон.