Часть 4 (1/2)

Ильдар вошёл в палату, чувствуя, как подкашиваются ноги. Всё утро он мысленно репетировал этот разговор, разрываясь между надеждой и страхом. «Господи, пусть он уже говорит, пусть силы вернутся к нему... Но только не сейчас, дай мне ещё немного времени подготовиться». А следом — горький укор себе: «Что за эгоистичные мысли? Лучше я буду страдать от неопределённости, чем он — от слабости».

Эти мысли разлетелись в прах, когда он увидел, что Василий не спит. Его глаза были открыты, ясные и сосредоточенные, и в них не было и тени утренней растерянности. Холодная волна страха пробежала по спине Ильдара, ладони мгновенно вспотели. Но он сделал глоток воздуха и, собрав всю свою волю, произнёс бодрым, почти весёлым тоном:

— Доброе утро! Как вы сегодня? Сейчас умоемся, причешемся и будем завтракать.

— Нет, — тихо, но с неожиданной твёрдостью возразил Василий. Его голос был слабым, но каждое слово звучало отчётливо. — Сначала расскажи мне, кто ты такой. Почему ухаживаешь за мной? И что с Милли?

Сердце Ильдара упало и забилось где-то в пятках. Внутри всё задрожало, но голос, напротив, стал ещё твёрже, почти стальным:

— У нас весь день впереди. Поэтому, простите, но сейчас не время для разговоров.

Он взял в руки гребень, привычным движением встал одним коленом на край кровати, поднёс его к волосам Василия — и встретился с его взглядом. Взгляд был жёстким, настойчивым, полным немого требования. Ильдар на мгновение замешкался, дрогнула рука с гребнем, но он продолжил начатое, будто не замечая этого молчаливого сопротивления.

— Хорошо, — выдохнул он, меняя тактику. — Давайте я буду делать необходимые процедуры и... одновременно рассказывать вам. Вы согласны?

Василий молча кивнул. Нетерпение грызло его изнутри, но он понимал: он всё ещё слаб, прикован к этой кровати, и ему ничего не остаётся, как подчиниться этой юной, но невероятно настойчивой силе, которая так уверенно вела его к жизни.

Ильдар начал говорить. Слова давались ему тяжело: он спотыкался, запинался, путал последовательность. Василий слушал, не проронив ни звука, и это молчание давило сильнее любых вопросов.

Когда Ильдар дошёл до того самого телефонного разговора с Георгием, пальцы Василия судорожно впились в край простыни, сжав ткань в белые комки. Но в тот же миг тёплые, уверенные ладони Ильдара принялись массировать его ногу, разминая затекшие мышцы. Это создавало странный, почти невыносимый диссонанс: жгучее разочарование в человеке, с которым он прожил три года, и проникающая до костей нежность от прикосновений того, кто был почти незнакомцем.

— Вы не думайте! — вдруг сорвался Ильдар, словно прочитав его мысли. — Я денег не брал, ни копейки! Они все на месте. Мне они не нужны. Всё, что я покупал, оплатила мама, и я ей всё верну, как только выйду на работу...

Он всё ещё не сказал главного — не признался, что тот парень с самокатом - это он. И, видя всё тот же вопрошающий, чуть нахмуренный взгляд Василия, почувствовал, что дальше тянуть нельзя.

Как раз в этот момент он закончил с процедурами. Взгляд его упал на часы.

— Ой, я сейчас! — почти выдохнул он, подскакивая. — Время завтракать. Схожу к холодильнику, принесу бульон и кисель. Вам ещё пару дней так питаться, а потом добавим пюре... Вы какое больше любите? Яблочное, персиковое или?…

Он сыпал этими бытовыми, пустыми вопросами с единственной целью — оттянуть неизбежное. Словно если он будет говорить о пюре, то не придётся говорить о том, что он — причина, по которой Василий оказался между жизнью и смертью.

Выскочив в коридор и притворив за собой дверь, он прислонился спиной к холодной стене, зажмурившись. Веки предательски запылали, а в горле встал плотный, горький ком. Он сделал глубокий, сдавленный вдох, пытаясь загнать обратно накатывающие слёзы.

— Ну ты чего опять сырость разводишь? — раздался над ним знакомый голос Эммы. — Что опять случилось?

Ильдар поднял заплаканное лицо, не в силах выдавить из себя ни слова. Он просто беззвучно прошептал:

— Я… я не знаю, как признаться. Я уже всё рассказал, осталось последнее: сказать , что я тот самый парень на самокате. И я боюсь.

Эмма внимательно посмотрела на него, и её взгляд стал мягким, но твёрдым.

— Ты столько всего прошёл, столько преодолел, — сказала она вдумчиво. — Не бойся. Правда всегда лучше горьких слёз. Тебе самому станет легче. Вперёд, малыш! Я в тебя верю!

И снова, как и прежде, Ильдар почувствовал, как её слова наполняют его силой. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони и с лёгким изумлением произнёс:

— Спасибо, Эмма… Я так много никогда не плакал. Даже в детстве. Что со мной?

— Наверное, это любовь, — тихо ответила она. — Она, бывает, приносит не только счастье, но и боль в сердце. И это счастье — что ты можешь плакать. — Эмма вдруг улыбнулась и снова по-матерински потрепала его по волосам. — А вдруг вместе со слезами выйдет страх, а на его месте останется надежда и вера? Иди. Признайся сейчас. Не тяни. Слышишь?

Последнее слово прозвучало уже оттуда, где её каблучки весело зацокали, удаляясь вглубь коридора. Ильдар глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу, словно стирая следы слабости, и твёрдо направился к холодильнику за едой, а потом обратно в палату — навстречу своей правде.

Зайдя в палату с подносом, Ильдар присел на край кровати. Его взгляд был прямым и ясным, хотя внутри всё сжималось от страха.

— Сейчас вы поедите, — твёрдо сказал он, — а потом я расскажу вам, кто я.

Василий молча кивнул и покорно открыл рот, всё ещё слишком слабый, чтобы поднести ложку самому. Тишину нарушал лишь тихий стук стекла. Когда последняя капля киселя исчезла, Ильдар встал. Его пальцы сплелись у груди в немом, молитвенном жесте.

— Василий... я должен признаться. Я... я тот самый парень. Тот, кого вы спасли, подставив свою машину. Это из-за меня вы оказались между жизнью и смертью. И теперь... я в вашем полном распоряжении. Можете выгнать, можете ненавидеть, но знайте! — он поднял голову, и в его глазах вспыхнул решительный огонь. — Я не уйду! Пока вы не поправитесь. Пока не встанете на ноги. Пока...

Голос его дрогнул. Он закинул голову, уставившись в потолок, отчаянно пытаясь сдержать предательскую влагу на глазах.

— Почему? — тихо спросил Василий. Его голос был хриплым, но в нём не было гнева, лишь глубокая, измученная искренность. — Почему ты всё это делаешь? Ты мог промолчать, не приходить сюда, не делать ничего этого... Но прежде чем ты ответишь, я хочу, чтобы ты знал, что я сделал всё это не случайно, а по собственному желанию. Ты не виноват в том, что случилось со мной! Ты...