Часть 2 (2/2)
Ильдар кивнул, стараясь поверить в её слова. Когда Эмма вышла, он снова подошёл к кровати. Его пальцы нежно легли на руку Василия, холодную и безответную.
— Просыпайся скорее, — прошептал он, наклонившись ближе. — Я так хочу, чтобы ты поскорее очнулся. А пока я ухожу. Завтра принесу для тебя всё необходимое... и сказки. Надеюсь, ты их любишь.
Он поправил одеяло, бережно укутывая неподвижные плечи, тяжёлым вздохом выпуская накопившуюся усталость и тревогу. Затем, украдкой смахнув предательскую слезу, вышел из палаты, унося с собой тихую надежду и груз ответственности за того, кто подарил ему второй шанс.
— Мам, я собирался тебе звонить, — он прижал телефон к уху, спеша опередить вопросы. — Мне нужна твоя помощь. Я скоро приду. Но я приду не один.
Его мама, Анастасия Павловна, была женщиной молодой и современной. Но главное — она была тем самым понимающим другом, который умел слушать не только ушами, но и сердцем. С отцом она разошлась давно, когда Ильдар ещё ходил во второй класс, но сумела сделать так, чтобы их сын не разрывался между двумя мирами. Именно она настояла на том, чтобы Ильдар продолжал общаться с отцом и его новой семьёй.
Тогда, после развода, она поговорила с ним как со взрослым, без упрёков и фальши. И он понял главное: что бы ни происходило между ними, отец и мать навсегда останутся его отцом и матерью. С тех пор он делился с ней всем — и проблемами, и радостями. Сейчас же ему отчаянно нужны были её поддержка, её совет и её тёплое, безоценочное «я с тобой».
Ильдару вообще повезло с родителями. Оба понимали его и поддерживали, хоть и жили отдельно. Сейчас он не учился и не работал — полгода назад с ним приключилась беда: травма, что-то случилось с сетчаткой глаза. Теперь ему был предписан покой, освобождение от учёбы и работы на целый год, а от армии — и вовсе навсегда. Он рвался на работу, бунтовал внутри: как так, взрослый парень, а сидит на шее у родителей? Но здравый смысл и строгий взгляд врачей возвращали на землю: здоровье всё-таки важнее.
Внешностью он пошёл в отца — такой же статный, с чёткими чертами лица, но характер у него был материнский — мягкий, чуткий, порой до беззащитности. И сейчас, покормив Милли и пристегнув к её ошейнику поводок, он твёрдо знал: едет к матери. Поговорить. Попросить совета. И, наконец, выдохнуть всё, что накопилось за этот бесконечно долгий день.
— Ой, что это за красота такая? — Анастасия Павловна присела на корточки, и её глаза сразу же смягчились. Она осторожно протянула руку, и Милли, обнюхав ладонь, доверчиво завиляла хвостом и протянула ей свою пушистую лапку.
— Сынок, что это за чудо? И откуда оно? — Мать смотрела то на собаку, то на Ильдара, в её взгляде читалось любопытство и умиление.
— Я тебе сейчас всё расскажу. Покормишь? — Ильдар, уловив доносящиеся с кухни аппетитные запахи, вдруг осознал, как сильно он хочет есть. Щёки его зарумянились от предвкушения маминой еды — той, что пахла детством и заботой.
Пока Ильдар ел, Анастасия Павловна, усадив Милли на колени, не переставая гладила её шелковистую шёрстку. В её прикосновениях была какая-то особая нежность, будто она через ладонь пыталась понять историю этого нежданного гостя.
Когда Ильдар наелся, он принялся рассказывать. Слова лились путано, сбивчиво, он снова переживал всё, что случилось за эти два дня: восторг скорости, ужас удара, леденящий душу звонок «любимого», тихий плач в палате и безвольную руку Василия. К концу рассказа голос его срывался, и по щекам текли горькие, облегчающие слёзы.
Мама слушала, не перебивая, с щемящим сердцем и глазами, полными сочувствия. Когда он замолчал, она глубоко вздохнула и спросила тихо:
— Ты всё хорошо обдумал? Это же нелегко. Но я тебя не отговариваю. Ты молодец! Главное, чтобы твоё желание ухаживать за беспомощным человеком исходило от сердца, от души, а не из чувства вины. Желание даёт силы и положительный настрой, а вот вина... это очень опасно — принимать такие обязательства из чувства вины...
— Мама, я всё понял и осознал, — перебил он, вытирая лицо. — Сначала мною двигало именно чувство вины. Но сейчас... Сейчас я хочу помогать Василию, потому что чувствую в этом потребность. Мама, а потребность — это желание?
Анастасия Павловна внимательно посмотрела на Ильдара, и в её взгляде мелькнула грусть и гордость. Её сын стал взрослым. Она мягко опустила Милли на пол и, сев за стол, тихо ответила:
— Потребность, Ильдар, это... больше чем желание.
Потом она обхватила его руку своими ладонями и твёрдо сказала:
— Говори, в чём тебе нужна моя помощь.
— Вот, это список, что нужно купить, — Ильдар протянул матери смятый листок.
Анастасия Павловна взяла его и медленно, вдумчиво зачитала вслух: — Подгузники, крем от опрелостей, крем от пролежней, крем от сухости кожи и питание... — Она посмотрела на сына поверх листа, и в её глазах читалась не проверка, а поддержка. — Хорошо, завтра всё купим.
— Мама, но я не смогу с тобой поехать, — его голос прозвучал с лёгкой тревогой. — Утром нужно погулять и покормить Милли, а потом к семи часам в больницу. В 7:30 Василия нужно кормить, а до этого ещё обтереть и причесать...
Мысль о том, чтобы не успеть, казалось, физически давила на него.
— Так может, вы с Милли останетесь тут, дома? — мягко предложила мать. — А утром я тебя увезу.
— Мама, для Милли будет большой стресс, — покачал головой Ильдар. — Давай лучше я поживу пока там, а ты всё купишь и привезёшь прямо в больницу.
— Хорошо! — Анастасия Павловна легко согласилась, видя его облегчение. — Так и сделаем. Давай я хотя бы сейчас вас увезу. На улице уже поздно и...
— Нет, не нужно, — он снова мягко, но твёрдо остановил её. — Через час за мной приедет Славка, он довезёт нас.
Он перевёл взгляд на книжную полку, и его лицо озарилось новой мыслью.
— А где мой сборник сказок народов мира?
Мать удивлённо посмотрела на него:
— А зачем он тебе сейчас понадобился?
— Я буду читать Василию, — объяснил Ильдар, и в его глазах зажглась тихая, но уверенная надежда. — Сказки и успокаивают, и могут помочь в пробуждении. Мне об этом говорила медсестра, и я сам об этом читал.
— Да! — лицо Анастасии Павловны расплылось в тёплой, одобрительной улыбке. — Это отличная идея, сынок. Ты молодец.
И тогда они сели рядом, и следующие полчаса провели за просмотром видео — о том, как правильно выполнять процедуры, которым не успела научить Эмма. Они изучали это вместе, мать и сын, как команда. И в этой тихой, сосредоточенной подготовке было больше поддержки и понимания, чем в любых словах.
Славка приехал за Ильдаром в назначенное время и, увидев Милли, тоже не удержался от умиления. Пока он вёз их в квартиру Василия, Ильдар вкратце повторил другу всё, что только что рассказывал матери.
Славка слушал, откровенно разинув рот.
— Так этот Василий, значит, по парням? Интересно... Никогда лично не общался с такими.
— Славка, прекрати, — резко оборвал его Ильдар. — Он обычный человек. Какое мне, а тем более тебе, дело до его личной жизни? Он взрослый, а тот, его «любимый»... такая сволочь... — В этот момент Ильдар неосознанно сжал кулаки, и по его лицу пробежала тень ярости. — Я бы ему с удовольствием врезал.
— Ты это... остынь. Хватит! Уже на самокате прокатился — мало тебе? Ещё за драку не хватает вляпаться в историю.
— Да, я понимаю, — сокрушённо выдохнул Ильдар. — Я и не смогу его ударить. Я же даже не знаю, как он выглядит и как его зовут. Но надеюсь, не узнаю.
И в этот миг на него обрушилась внезапная лавина из злости, досады и... ревности?
«Что за чёрт?» — пронеслось в голове, и лоб Ильдара мгновенно покрылся холодной испариной. Но странная мысль исчезла так же внезапно, как и появилась. Слишком быстро, чтобы разобраться.
Он поспешно схватил пакет с книгой, подхватил Милли на руки, коротко попрощался со Славкой и почти выпрыгнул из машины, торопясь скрыться в подъезде, где его не достанут ничьи вопросы — ни чужие, ни его собственные.
— Стойкий оловянный солдатик был твёрд и непоколебим, — тихий голос Ильдара дрожал, наполняя тишину палаты. — Он знал, что значит ждать, не теряя надежды...
Он сидел у кровати, не выпуская из рук холодных пальцев Василия. За эти десять дней они стали для него не просто пальцами — они стали линиями судьбы, которые он выучил на ощупь. Каждый массаж, каждое прикосновение к сухой коже, каждый завиток волос, который он осторожно расчёсывал, — всё это складывалось в странную, новую жизнь.
Анастасия Павловна, уходя утром, оставила на тумбочке пакет с лучшим питанием — тем, что хвалил врач. Она смотрела на Василия с материнской болью и нежностью, уже считая его своим. Ильдар видел это и чувствовал одновременно благодарность и острую, режущую вину.
Он проводил ладонью по руке Василия, двигаясь вверх — к плечу, к ключице. Сначала это были робкие, технические движения. Потом — уверенные, но всё ещё отстранённые. А сейчас... сейчас его пальцы дрожали. Волна жара подкатила к горлу, разлилась по груди, опустилась ниже, сжимая низ живота и наполняя его твёрдым, пульсирующим возбуждением. Он водил ладонью по тёплому, безжизненному телу, и ему хотелось прижаться к нему всем существом, вдохнуть его запах, почувствовать ответное движение.
Он сгорал от стыда. Как он может хотеть человека, который лежит здесь из-за него? Как он смеет мечтать занять место того, кого Василий когда-то назвал «любимым»?
Но когда синяки сошли, и он увидел лицо — чёткие брови, тёмные ресницы, твёрдый подбородок, — что-то в нём перевернулось. Это была не просто благодарность. Это было что-то острое, жадное, пугающее.
Он прервал чтение, его голос сорвался.
— Он стоял на одной ноге, не сводя глаз с прекрасной танцовщицы...
Ильдар опустил книгу и прижал лоб к краю кровати. Он ненавидел себя за эту мысль, которая прокрадывалась, как змея: если бы не эта авария, они бы никогда не встретились. Он бы никогда не узнал, что значит — всей душой желать быть рядом с тем, кто не может тебя оттолкнуть.
Он поднял голову, его глаза блестели от слёз.
— Проснись, — прошептал он отчаянно. — Пожалуйста, проснись. Чтобы я мог посмотреть тебе в глаза. Чтобы я мог попросить прощения... и, может быть, что-то ещё.
Он не договорил. Но в тишине палаты его молчаливая мольба висела так же явственно, как и стойкость того самого оловянного солдатика, который не сдавался, даже когда всё было против него.
Вечером одиннадцатого дня в палате пахло стерильной чистотой и тишиной. Ильдар, закончив кормление, только что завершил свой ежедневный ритуал — трепетный, почти благоговейный массаж. Его пальцы, уже научившиеся читать каждую линию на теле Василия, с нежностью скользили по прохладной коже, когда он вдруг почувствовал это.
Под его ладонью левая рука Василия дрогнула. Лёгкое, едва уловимое подёргивание, шевеление пальцев — не рефлекторное, а осознанное, будто попытка откликнуться.
Сердце Ильдара замерло, а затем забилось с такой силой, что оглушило всю тишину вокруг.
— Эмма! Доктор! — его голос, сдавленный от волнения, прозвучал оглушительно громко в безмолвии палаты.
Доктор проверил Василия, изучил показания мониторов, что-то коротко записал в блокнот и, кивнув, вышел, не проронив ни слова.
— Мне показалось? — тихо, почти боясь услышать ответ, спросил Ильдар Эмму.
— Да, так иногда бывает, малыш, — мягко ответила она, но в её глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Но не переживай. Раз доктор ушёл, не дав указаний, значит, всё в норме. Беги к Милли. Если что — я тебе позвоню.
Но звонка не последовало. Тишина ночи сгущалась, нарушаемая лишь равномерным писком аппаратов.
А в час ночи, когда город спал, в палате номер 5 случилось чудо. Василий Тертица, чьё дыхание так долго было ровным и механическим, вдруг сделал глубокий, полный вдох — первый по-настоящему свой за все эти дни. И… открыл глаза.
Они были мутными, невидящими, полными тумана беспамятства. Но они были открыты. И в них, сквозь пелену, медленно возвращался свет.