17. Питер (2/2)

***

На днях иду в инспекцию, спрашиваю, как я могу уехать в другой город, а мне прямо говорят, что никак, я ведь отбываю своё наказание, никаких отпусков не предусмотрено, но есть ряд условий, при которых это возможно. Список большой, но всё, что я запоминаю – это женитьба и тяжёлое состояние родственника. Женитьба мне не светит – и это не то, чего я хочу, а родственников у меня нет.

Пишу Ване, что не получится и что, если он хочет, ему надо ехать самому. Не надо думать обо мне. Не нужно вытягивать меня. Ваня пишет, что жалко, и предлагает пройтись по Питерским достопримечательностям, если мне денег не жалко. Есть на что посмотреть. Это другой вид отдыха – но тоже отдых. Я соглашаюсь.

На следующих выходных идём в Спас на Крови. Ваня говорит, что уже был здесь, а впечатлён так же, как в первый раз. Это он о мозаике, которой облеплены все стены и потолки. Мозаика в виде рисунков, по всей видимости, святых и ангелов. Чем выше, тем меньше глаз различает стыки между плитками, и, кажется, будто ты смотришь, всего лишь, на рисунки. Но это обман зрения.

— Хочешь к экскурсии присоединиться? — спрашивает Ваня.

Я вижу, что есть люди, которые перемещаются толпой. Девушка в костюме что-то рассказывает. Я жму плечами.

— Тогда просто посмотрим, — говорит он и идёт к следующей стене.

Я бреду за ним. Это впечатляет с технической точки зрения. Ваня говорит, что его строили двадцать четыре года, а на «на крови» означает, что его построили на месте, где застрели императора. Ваня не удерживается и достаёт телефон, делает фотографии. Из-за правильного падения света нимб вокруг головы святого горит золотым. Ваня говорит, что это очень удачное стечение обстоятельств. А я смотрю на него и думаю о нас. Ваня выглядит лучше, немного чаще улыбается, больше говорит, но ведёт себя сдержанно. Не даёт порывам захватить себя. Мне от этого… неуютно. Наверное, я рад, что могу с ним общаться, что у нас есть какое-то продвижение, но… разве я заслуживаю этого?

Мы возвращаемся к ангелам с белыми и красными крыльями.

— Устал? — спрашивает Ваня.

— Нет.

Разве это не значит, что мы вернёмся к тому, с чего всё началось? Разве… я не хотел этого избежать? Тогда почему это повторяется?

Становится холодно. Я растираю себя руками. Взгляд Вани тяжелеет.

После обеда мы идём в Исаакиевский собор. Количество золотого и статуй, которые подвешены везде, поражает. Я даже не удерживаюсь от вопроса:

— Как они держатся?

Ваня замирает.

— Я же теперь об этом думать буду… — говорит он, и я не понимаю, шутит он или серьёзно.

Несмотря на то, что от искусства я далёк так же, как от эмоций и чувств, опустить голову и оторваться от статуй я не могу. После второго круга начинает ныть шея, но мы идём на третий и, кажется, замечаем то, чего не видели прежде.

— И не поймёшь, оно или нет, — вполголоса говорит Ваня, с открытым ртом взирая на ангелов под куполом.

Действительно, не поймёшь…

После собора мы поднимаемся на колоннаду. Когда выходим с винтовой лестницы на железную, дует сильный ветер. Ваня прижимается к перилам, но переступает через ступени. Высота не огромная, но достаточная, чтобы смотреть на плоский город сверху-вниз. Ваня опирается на ограждение, ставит руку ребром ко лбу и вглядывается вперёд. Я тоже смотрю вперёд: на бледные, теряющиеся между собой низкие здания, на торчащие трубы и шпили значимых с туристической точки зрения зданий. Мы идём по кругу.

— Видишь во-он ту синюю штуку? — Ваня указывает на горизонт.

— Да.

— Знаешь, что это?

— Нет.

— Это Лахта-центр, а рядом Газпром Арена. — Я смотрю на Ваню. Он понимает, что нужны объяснения. Мы идём дальше. — Непонятно где и зачем построенный небоскрёб. Суть небоскрёбов в том, — мы обходим людей, — что высотой мы компенсируем пространство. Мы не можем расти в ширь, значит, будем в высоту, это из-за дороговизны земли. Но она построена там, где эта земля не стоит столько, чтобы была необходимость в небоскрёбе! — Ваня машет рукой. — Плюс это не центр города, а понтануться хотелось. Говорят, что ещё один будут строить тоже где-то в ебенях. Это так странно. — Ваня останавливается и опирается на ограждение.

Я встаю рядом с ним и снова пускаю взгляд в город. Наверное, о таком и говорят «как на ладони». Это значит, что всё настолько маленькое и мизерное, что может уместиться в руке, но, когда я невольно вытягиваю руку, желая сравнить, я понимаю, что моих рук понадобится не один десяток. Но я, как несмазанный механизм, еле поворачиваю ладонь кверху, будто хочу убедиться, что это так. И это действительно так. Несмотря на то, как высоко я буду находиться, несмотря на то, что будет подо мной, я остаюсь всего лишь человеком: мелким по сравнению с этими зданиями, ничего не значащим по сравнению с тем, что живёт не одну сотню лет, не имеющим возможности предотвратить то… что должно было произойти.

Я опускаю руку, она ударяется о ногу. Берусь пальцами за правое предплечье.

По сравнению со всем этим – не только зданиями, которые выстроили наши предки, но и тем, что скрывается за ними: болотами, озёрами, реками, лесами, той необъятной природой, что прячется и раскрывается за городом, – по сравнению с ними, что человек вообще значит? Со своими проблемами и депрессиями? Я опускаю взгляд. Мне об этом говорили, это может быть и «обесцениванием», и попыткой взглянуть по-новому на свою проблему, сравнив её с проблемами мирового масштаба. Я не знаю, что это сейчас. Откусываю щёку. Но осознание этого не делает мне легче. И не добавляет тяжести. Я не знаю, как с этим быть и как к этому относиться.

Когда рука ложится на моё плечо, я вздрагиваю. Ваня во все глаза смотрит на меня. У него такой вид, будто у него что-то болит.

— Задумался, — говорю.

— Расскажешь о чём?

Я пытаюсь скомпоновать мысли до нескольких слов.

— О том, что… — Приходится пропустить ещё несколько людей. Ваня кидает на них недовольный взгляд – это точно он, но, когда его карие глаза возвращаются ко мне, они снова спокойны. — О том, что… человек очень… маленький.

Это вызывает на Ванином лице маленькую, едва уловимую улыбку.

— Это так, — он кивает, — но это смотря с чем сравнивать, да? Относительно другого человека человек вполне себе… нормален. Не сильно большой и не сильно маленький. Это если мы говорим про среднестатистических людей, а то есть великаны – но это уже исключение, а так… по сравнению с космосом даже наши жизни – это почти что ничто, но из-за этого для нас самих наши жизни не уменьшаются, верно? Они остаются такими же, со своей длиной… продолжительностью, — Ваня выдыхает смешок, — со своими проблемами – от сравнения они никуда не уходят, не решаются и не пропадают. А то так было бы хорошо… сравнил и всё. — Он прикрывает глаза, подставляет лицо ветру. Его завитки колышутся. — Но проблему, — его голос становится твёрже, — нужно решить, какой бы старой она ни была. — Его глаза смотрят вниз. — Даже если лучшим решением кажется всё бросить. Бросить, наверное, это тоже решение, особенно если тяжело вот так, как тебе, — он поворачивает голову ко мне, — извини, что я… думал много о себе.

— Думал много?.. — Этого я сейчас не понимаю.

— Был высокого о себе мнения. Думал, что всё можно решить. — Ваня трёт запястье, и я вижу, красного браслета нет, его не было и тогда, когда мы встретились в кофейне. — Думал, что я могу всё решить. Хотя я даже про депрессию ничего не знал, не знал, что это настолько… тяжёлая вещь, что так просто от неё не избавиться.

Я веду головой влево и вправо.

— Ты всё делал правильно, — говорю. — И я не думаю, что ты высокого о себе мнения. Ты делал, что мог. Ты сделал больше, чем… чем сделал я сам для себя, а сейчас… только благодаря тебе, я могу что-то делать. Наверное, и я живу сейчас… благодаря тебе…

Громкое заявление. Я понимаю. Но я не хочу этими словами ложить на Ваню какую-то новую ответственность, я хочу лишь сказать, что благодарен ему, что он сделал многое, и продолжает делать это сейчас, несмотря на то что его ничего не обязывает. Как раньше. Он может всё отпустить, может уйти, может оставить меня, но он ещё что-то пробует.

— Не только благодаря мне, — отвечает Ваня, я активнее моргаю от непонимания, — если бы ты сам этого не хотел, ничего бы не было. А это значит, что сам ты… тоже хотел что-то изменить. Хотел сделать всё правильно. Хотел сделать лучше.

Хотел сделать, но – я вспоминаю остекленелый взгляд матери, её разбросанные по полу волосы, помятый халат, запах испражнений, вспоминаю чрезмерное Ванино спокойствие, его волнение и страх перед тем, что нас могли раскрыть, его вечно сочувствующее лицо и боль оттого, что я думаю о самоубийстве, – разве стало лучше? Разве я не всё испортил? Разве в итоге я не пришёл к неправильному варианту?

Я провожу рукой под носом. Даже лицо не напрягается. Только брови, и то слегка. Но это не значит, что я… не чувствую. Чувствую, но уже внутри, не снаружи. А внутри – всё жмётся от вины и стыда.

— Ваня, я… — Ваня откликается телом на моё прошение, я вижу, как его глаза присматриваются ко мне, он раскрывается, хочет подойти ближе, но сохраняет дистанцию. — Скоро… тот день, — вот теперь лицо напрягается: лоб, нос, губы, — когда я… — Вокруг снуют люди. — Когда мать умерла… — Глаза Вани округляются. — Я не был на её могиле. И вот… уже скоро год. Я хочу… сходить.

У меня были данные на каком кладбище её хоронили, был номер, который… я не запомнил для чего. Сказали, там ничего нет, кроме таблички. А гроб и тот из фанеры, с очень тонким дном.

— Хочешь, чтобы я сходил с тобой? — подступается Ваня.

Я киваю, несколько раз.

— Хорошо. Напишешь потом, куда ехать? — Я киваю. Дышать нечем, у меня краснеет лицо. — Поедешь прямо в день?.. — Я киваю до того, как Ваня заканчивает. И продолжаю кивать после того, как стоило остановиться.

Я закрываю руками лицо. Ветер обдаёт. Меня шатает. Всё напряжено. Нет ничего, что было бы расслаблено. У меня трясутся руки и ноги, воздух едва достигает лёгких, меня всего корёжит и выворачивает. Ваня аккуратно кладёт руку на плечо. Гладит. А я трясусь всем телом, панически дышу через рот, сгибаюсь над полом.

— Спасибо, — говорит Ваня куда-то в сторону, — Лев, будешь воду? Тут дали.

Я отрываю руки от лица, смотрю по сторонам. Некоторые люди смотрят на меня. Одна женщина стоит рядом, прижав руки к груди. У Вани бутылка. Я тру лоб – он весь мокрый, потом киваю – один раз. Беру бутылку, отвинчиваю крышку и делаю несколько крупных глотков. В голове всё плывёт.

Я не знаю, правильное это решение или нет.