17. Питер (1/2)

После встречи я обещаю Ване – на самом деле обещаю, что буду писать каждый день, а он взамен пусть пишет мне всё, что хочет, даже если это будут одни его волнения. Я готов к ним. Думаю, что готов, ведь не так страшен чёрт… К тому же это Ваня, он не может сделать ничего такого, что отпугнёт меня. Он всегда делает так, что мне остаётся только любопытно смотреть и пытаться разобрать, а почему так, а не иначе. Ваня начинает спрашивать, как у меня на работе, чем я там занимаюсь, не скучно ли, а чем я занимаюсь в свободное время, хожу ли гулять или, может, я нашёл себе хобби? А я честно отвечаю, что только смотрю аниме. Ваня спрашивает, что я посмотрел. Я копирую все названия, которые могу найти. Он удивляется списку, говорит, что некоторые вещи очень серьёзные. А про «Бессмертного» интересуется, как мне было. Я отвечаю: «Грустно». Пусть я этого и не чувствовал, или не чувствовал в полной мере, но я знаю, что при просмотре подобных вещей должна быть именно грусть. У Вани я тоже начинаю спрашивать всякие мелочи, повторяя за ним: как на работе, чем он занимается, как его друзья, гуляет ли он с ними, а что он делает в свободное время? Я даже додумываюсь до вопроса, хочет ли он новую кружку взамен той, что он разбил. Сначала он пишет, что ещё не решил, а потом, что сделает новую, но уже со мной. Я не знаю, как на это реагировать, я думаю, действительно ли Ваня хочет, чтобы рядом с ним, там, в мастерской, был я? Я отвечаю, что подумаю. Ваня – что он в любое время готов нас записать.

Через неделю от него приходит сообщение, совсем непривычное и выбивающееся из всех тех, что мне приходили от него ранее. Он спрашивает: «Поедешь со мной?».

Я спрашиваю: «Куда?»

Ваня отвечает: «На Алтай».

Присылает ссылку на тур, где расписана программа, условия проживания, даты, места сборов и цена. Цена немаленькая, но у меня есть столько в заначке. Даже больше. Живя с Ваней, я хорошо поднакопил. Теперь вопрос для меня стоит не в том, хочу ли я сэкономить эти деньги или потратить их, меня интересует, почему Ваня решил такое.

«Мне посоветовали развеяться», — пишет он.

«Перезагрузиться?»

«Да», — вот и весь ответ.

Алтай… Что там такого? Судя по фотографиям в программах: горы, озёра и длинные дороги. Как это может помочь перезагрузиться? Развеяться? Там… будет что-то ещё? Или не будет ничего вообще? Не понимаю.

«Как ты?» — спрашивает Ваня через время.

А я не знаю. Не чувствую желания, но и отторжения нет.

«Что там?» — так и спрашиваю.

Ваня присылает голосовое сообщение:

— Надеюсь, ты не против, если что, напиши, я продублирую текстом. — От Вани приходит второе сообщение, я продолжаю слушать первое: — Короче… это как увлечение, помнишь? Отвлечься, перезапустить себя… Я ещё не спросил, будет ли там интернет, но это не суть. Это всё – смена обстановки, новые впечатления, это такой… детокс мозга. А детокс – это вывод токсинов. То есть… это значит, освободить мозг от лишних мыслей, на несколько дней отпустить всё то, что находится здесь, и быть где-то там, где тебя ничего не держит, ничего ни к чему не принуждает, ты просто свободен. Там ещё природа и всё такое прочее, что полностью должно занять твой ум. Короче, это такое путешествие… Боже, Лев, — вздыхает Ваня, я чувствую, как он подносит руку к лицу, — что я… — Сообщение обрывается. Я включаю второе. — Я забыл, у тебя… ограничения на перемещения, вот я… блин, не подумал, извини. Забудь, можно что-нибудь и в Питере поискать, верно? В Петергоф съездить или Гатчину. Или тоже нельзя? Боже…

После голосовых Ваня прислал «Извини» и вздыхающий смайлик.

Судя по голосу, Ваня очень хотел съездить. Но обязательно ли со мной? Если он может, то зачем цепляться за меня? Важно… именно со мной?

Я набираю ему. Ваня быстро берёт трубку, говорит невесело:

— Привет. Извини, я… забыл об этом.

Я веду головой влево и вправо и понимаю, что Ваня этого не видит.

— Ничего, — отвечаю. — Почему… ты позвал меня?

Ваня думает секунду.

— Потому что хотел съездить с тобой.

— Почему… именно со мной? Ты ведь… можешь и друзей позвать… или один… почему… Так, почему важно, чтобы… был я? — Вроде бы всё верно. Выдыхаю.

В этот раз Ваня молчит дольше.

— Не знаю, подумал, что хочу с тобой. Что тебе, наверное, это тоже будет полезным. Когда ты последний раз из города выезжал?

Помню, что мы с матерью выезжали на озёра, когда я был маленьким, но я не думаю, что это было за пределами города. Когда бабка была жива, мы ездили к ней на дачу. Но навряд ли это тоже далеко. А когда она умерла, мать только и делала, что работала дни напролёт, мы никуда не выезжали. Я даже не помню, что она брала отпуск. Был ли он у неё вообще? Голову сводит каким-то наплавом прозрачных воспоминаний: как мы с ней вместе покупаем продукты, как она выбирает мне одежду, как говорит, что всё подошьёт и будет впору, что обувь разносится, и почему-то я вспоминаю, с каким тяжёлым лицом она всегда смотрела на ценники. Это так явственно стоит перед глазами, будто… это случилось на днях. В груди скрипит, я склоняюсь к ногам.

— Лев? — зовёт Ваня.

— Не уверен… что выезжал.

— Вот я и подумал, что тебе бы такое могло быть интересным. Ты бы узнал, что это такое. Да и посоветовал мне это… психолог. Я про тебя не говорил. Про себя только. А она предложила, и я подумал, а почему бы нет. Чем это плохо… вот и, в общем, не подумал.

— Это… важно?

— Что важно? — с придыханием. В самое ухо.

— Чтобы… я был с тобой?

Мне кажется, этот вопрос удивляет Ваню, и его молчание – тому подтверждение. Я распрямляюсь. Тру ладонью лицо.

— Это, наверное, да, но не потому, что я… цепляюсь за тебя или что-то в этом роде. Даже если между нами больше ничего такого нет, я бы хотел поддерживать тебя и помогать по мере сил. Подумал, что это может помочь – такого мы не пробовали.

Если это важно Ване – это о многом говорит. Для меня это – о многом. И я не чувствую, что это оттого, что мы цепляемся друг за друга. Это о том, что даже в таком состоянии он думает обо мне, думает, что может мне как-то помочь, что ещё есть варианты, нам есть куда идти – в самом деле есть.

Я… хочу в это верить.

— Я спрошу, — отвечаю, — в инспекции. Может… на время хотя бы можно будет…

— Это запарно, наверное?

— Не знаю.

— Но если всё же слишком, ты не берись за это, придумаем что-нибудь здесь. Если хочешь, конечно. Я даже не спросил, хочешь ли ты… Я так… меня эта идея так захватила, я даже билеты уже посмотрел, когда можно будет, как удобнее, я так, — он улыбается, — я уже представил, как мы там, ходим по всем этим местам, а там такие чистые озёра, и лошади с нами, и мы там живём где-то в гостинице на берегу реки, а вокруг никакого города, никаких машин, абсолютно ничего, только мы и природа… Может, это не совсем на меня похоже, — нет, похоже, — я же обычно с кем-то, да? Один не могу, а тут… захотелось какого-то единения, захотелось это почувствовать. — Я откидываюсь на спину и прикрываю глаза, прижимая телефон к уху. — Я помню, как мы с родителями ездили на море, там был жёлтый песчаный пляж, чистый, хоть босиком бегай – я и бегал, — он слегка смеётся, буквально пара выдохов, — а вода солёная. Я тогда не поверил и лизнул руки. Мама и папа… — Он снова выдыхает, — они тогда так перепугались, вместе, а если траванусь? А если там какая-то опасная бактерия? Сидели потом в ожидании, когда меня пронесёт, чтобы всё это закончилось, а меня не проносило. Через три дня накупили фруктов и объелись. Это было летом, было очень тепло и солнечно, и было так хорошо. Это было после детского садика, такой… маленький отдых перед школой. Меня… — «опять занесло».

— Я… был рад послушать.

— Правда? — с напором, с удивлением. — Правда, рад?

— Да, — я открываю глаза, — я… люблю… люблю твой голос.

Ваня молчит. Я перегнул палку? Мы ведь уже не в тех отношениях, чтобы я такое говорил… А раньше я не мог додуматься до таких слов. Не мог сказать, как его улыбка греет меня, как его голос приятно звенит, как я хочу слушать и слушать его часами, позабыв о матери, как я… ждал его прикосновения и поцелуев, какими нежными были его губы, какими страстными и жадными были его руки… они были такими: напористыми, инициативными, Ваня всё делал с такой охотой, о которой я мог только мечтать, но в чём я не мог ему признаться, о чём не мог сказать, о чём не мог подумать. Я… о слишком многих вещах не мог подумать, сейчас тоже могу думать не о многих, но это всё равно больше того, что было. Значит ли это, что прогресс есть? Прогресс есть, но не такой, о котором я мечтаю, когда думаю, что хочу быть рядом с Ваней.

— Это было… неуместно? — первым прерываю тишину.

— Я не ожидал, — говорит Ваня. — Аж «рад» и «люблю»… ты не говорил такого раньше.

Именно так, не говорил. А если бы мог сказать, что-то бы изменилось? Нет, об этом… бессмысленно думать, ведь, если бы я мог, это бы значило, что я был бы другим – не был тем, кем являюсь сейчас, не тем, кем был раньше. Это был бы совершенно другой человек. Возможно, с ним у Вани завязались бы лучшее отношения, если бы… завязались вообще. Я снова закрываю глаза. Мне предлагали об этом подумать. Если бы я был другим человеком, моя мать тоже была бы другой, скорее всего, она бы не оказалась в такой ситуации, и мне бы не надо было за ней ухаживать. Я жил бы отдельно от неё, в другом месте, работал бы на другой работе и использовал другой маршрут. Я бы не смог встретиться с Ваней. Ваня бы меня не заметил. Не заговорил со мной, и ничего бы не случилось.

Всё происходит так, как тому располагают условия. Очень «удачливые» в разной степени условия.

— Я опоздал? — спрашиваю.

— Куда? Или с чем?

— С этими словами.

Ваня выдыхает. Облегчённо.

— Нет, в самый раз. Знаешь, лучше поздно, чем… никогда.

Но это не касается смерти. Для неё все скажут «лучше никогда». И Ваня думает, пусть моя смерть не случится, пусть бы… убийство моей матери не случилось. Я виноват. Я сделал то, чего не исправить. Если бы бабка была жива, она бы меня живьём сожрала. Она не прощала ошибок – это я точно помню, – накосячил, получаешь ремнём по жопе или указкой по пальцам. Даже если ты съел шоколадку раньше обеда – это ошибка, это косяк, за это надо наказать. А за убийство… я не знаю, что она могла бы сделать. Наверное, убила бы в ответ. Это было бы самым простым решением проблемы. Я это заслужил.