I need time to fix my mind (2/2)

— Спи, спи, Хёнджин, — его голос прозвучал низко и успокаивающе, как колыбельная в ночи. — Командир рядом. Я здесь. Ничего не бойся.

И тогда случилось неожиданное. Хёнджин, всё ещё во власти кошмара, резко перевернулся на бок и закинул руку поперёк живота Минхо. Его пальцы непроизвольно впились в ткань футболки. Минхо на мгновение застыл, всё его тело напряглось, как струна, под этим внезапным, интимным прикосновением. Но он не отодвинулся, не сбросил его руку. Маркиз, потревоженный движением, фыркнул с лёгким недовольством, переставил лапы и улёгся, свернувшись тёплым калачиком у самого бедра Хёнджина, словно становясь живым барьером между ним и миром его кошмаров.

Что ж, когда-то и эта ночь должна будет закончиться.

Утро вползало в сознание неспешно, почти нехотя, размывая границы между сном и явью. Обрывки вчерашнего кошмара — ледяная вода, осколки зеркала, хруст повязки на окровавленной руке — вспыхивали на периферии сознания, но тут же тонули в густом, тёплом ощущении уюта, что окутывало его, как второе одеяло.

Минхо медленно открыл глаза, зажмуриваясь от ярких солнечных зайчиков, расплёсканных по белой наволочке. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к редким, утренним звукам города за окном и к отзвукам дыхания рядом. Потом осторожно повернул голову на подушке.

Рядом спал Хёнджин. Он превратился в плотный кокон из скомканного одеяла, укрывавшего его с головой. Угадывались лишь очертания согнутой спины и то, как он поджал ноги, прижав колени к груди — поза, одновременно говорящая о желании защититься и о глубокой, детской уязвимости. Казалось, он впервые за долгое время позволил себе расслабиться, доверившись кому-то другому.

Минхо задержал взгляд на этом свёртке на секунду дольше, чем следовало, чувствуя странное щемящее чувство в груди. Затем, сдерживая вздох, он начал медленно, осторожно двигаться к краю кровати. Приподнявшись на локте, он замер, следя, чтобы пружины матраса не выдавали его движений. Потом, двигаясь с выученной за годы бесшумной практики плавностью, он выскользнул из-под одеяла. Прохладный воздух комнаты обжёг кожу, и он на мгновение остановился, сидя на кромке, спиной к спящему.

Его босые ноги коснулись прохладного пола. Он не сразу встал, давая телу адаптироваться, прислушиваясь к тишине за спиной. Лишь убедившись, что дыхание Хёнджина остаётся ровным и глубоким, он бесшумно поднялся и, ступая с пятки на носок, направился к двери.

Быстро приняв освежающий, почти ледяной душ, Минхо, всё ещё с каплями воды на шее, вытирая волосы полотенцем на ходу, снова заглянул в спальню. Сквозь не плотно закрытые шторы пробивалось утреннее солнце, и в его лучах пылинки танцевали золотой вальс. Его взгляд сразу же нашёл замотанную в одеяло фигуру. Хёнджин сейчас перевернулся на спину, он равномерно дышал, а на его лице, обычно искажённом напряжением, теперь царило непривычное, хрупкое спокойствие. Чувство облегчения, тёплое и тягучее, разлилось по груди Минхо. Он тихо прикрыл дверь, оставляя дремлющему ещё несколько минут покоя.

На кухне он погрузился в процесс приготовления завтрака. Достал муку, яйца, молоко. Шум взбиваемого венчиком теста и шипение масла на раскалённой сковороде заполнили тишину. Пока первый блинчик подрумянивался, мысли Минхо витали вокруг вчерашних событий, вокруг того, как беззащитно и в то же время доверчиво выглядел сейчас этот парень. Он мысленно перебирал возможные варианты помощи, строил планы, анализировал риски.

Поворачиваясь, чтобы достать тарелку, он замер, и его сердце на мгновение ёкнуло. В дверном проёме кухни, беззвучный, словно призрак, стоял Хёнджин. Он был одет в чистую, просторную домашнюю одежду, его влажные волосы были зачёсаны назад, открывая лоб, а на щеках играл здоровый румянец, которого Минхо не видел накануне.

— Доброе утро, командир, — его голос прозвучал тихо, но уже без прежнего излома. — Извините, что подкрался так бесшумно. Привычка.

Минхо, взяв себя в руки, ответил ему лёгкой, почти незаметной улыбкой, в которой читалось и одобрение, и тщательно скрываемая забота.

— Я рад, что ты выспался, Хёнджин, — он повернулся обратно к плите, следя за тем, чтобы блинчик не подгорел. — У тебя есть ровно семь минут на приём пищи, после этого мы выезжаем на службу.

— Есть, командир! — Хёнджин выпрямился, и в его глазах, обычно пустых, мелькнула твёрдая искорка готовности к действию. Уголок губы справа дрогнул в едва уловимой, но самой что ни на есть настоящей улыбке. Он быстро подошёл к столу, деловито устроился, всем своим видом показывая, что готов выполнять приказ.

***

Бойцы «Цербера» уже вовсю гремели железом в спортзале, не дожидаясь командира и Хёнджина. Процессом, как часто бывало в отсутствие Минхо, руководил Чанбин. Его мощная фигура перемещалась между снарядами, голос, глуховатый и властный, доносил указания, отмечал ошибки, хвалил за правильно выполненное упражнение. Он видел каждого насквозь — и усталость Феликса, и сосредоточенность Чонина, и отстранённость Джисона.

И только Ким Сынмин работал с таким видом, будто каждое повторение было ему в тягость. Он с откровенной брезгливостью отшвыривал гантели, а на каждое замечание Чанбина отвечал язвительным взглядом.

— Я не понимаю, зачем мне это непотребное железо, — зло прошипел он, с силой бросая на маты штангу, которая с грохотом покатилась. — Я, на минуточку, специалист умственной работы. Мне необязательно выглядеть как накачанный чувак с OnlyFans.

Чанбин, проверявший хват Феликса, медленно повернул голову. Его взгляд был тяжёлым, но спокойным.

— А ты, я смотрю, в теме этого самого OnlyFans, — негромко, но отчётливо хмыкнул он. — Постоянный пользователь, значит.

Сынмин фыркнул, отворачиваясь.

— А я, между прочим, не с тобой разговаривал.

Атмосфера в зале мгновенно накалилась. Даже Феликс замер, а Чонин снял наушник.

— Зато я сейчас разговариваю с тобой, — голос Чанбина не повысился, но в нём появились угрожающие нотки. Он сделал шаг вперёд. — Общая физическая подготовка обязательна для всех. Для всех нас, Сынмин. Мы никогда не знаем, что нас ждёт на операции. Твои яды не помогут, если ты не сможешь оттащить раненого из-под огня или не будешь достаточно проворным, чтобы добежать до укрытия.

— Ну, интеллект тоже обязателен в нашей работе, — ядовито, со сладкой улыбкой парировал Сынмин. — А ты вот им, я погляжу, явно не обезображен.

Его заливистый смех прозвучал слишком громко в воцарившейся тишине.

И тут что-то в Чанбине щёлкнуло. Его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса ярости. Кожа налилась густым багрянцем, челюстные мышцы заиграли под кожей, а на лбу вздулась и запульсировала толстая синяя вена.

Движение было быстрым, почти молниеносным. Он не побежал, он буквально сорвался с места. Оказавшись перед Сынмином, он с силой выдернул его со скамьи для жима, даже не дав тому опомниться. Его огромная ладонь с хрустом впилась в горло Сынмина, и он с размаху вжал его в бетонную стену. Голова Сынмина с глухим стуком ударилась о штукатурку, и в воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь его сиплым, захлёбывающимся дыханием.

— Послушай ты, хладнокровный, членистоногий или как тебя там… — голос Чанбина был низким, рычащим, насыщенным такой немой яростью, что воздух вокруг, казалось, взорвётся. Его пальцы всё сильнее впивались в шею Сынмина, прижимая его к шершавой поверхности стены. — Если ещё раз, хоть ОДИН ЧЁРТОВ РАЗ, ты откроешь свой ядовитый рот в мою сторону в подобном тоне…

Но то, что произошло дальше, заставило замереть не только Чанбина, но и всех присутствующих в зале. Сынмин, который секунду назад задыхался и пытался вырваться, вдруг издал звук, от которого по коже побежали мурашки. Это был не крик боли, не хрип — это был низкий, сдавленный, почти сладострастный стон. И был он не от страха, а от… удовольствия.

Чанбин отпрянул, будто обжёгшись о раскалённый металл. Его рука разжалась сама собой, пальцы онемели. С недоумением, граничащим с шоком, он отступил на шаг, потом на второй, не в силах оторвать взгляд от Сынмина.

Тот медленно сполз по стене, потирая покрасневшую шею. На его губах играла странная, смущённая и в то же время торжествующая улыбка. Но самое красноречивое находилось ниже пояса — натянувшаяся ткань спортивных штанов в районе паха ясно давала понять всем присутствующим, что никто не ослышался. Ситуация была истолкована абсолютно верно.

В гробовой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Чанбина, громко прозвучал сдержанный хмык Чонина. Он с насмешливым видом вставил обратно в ухо наушник и, прежде чем погрузиться в свою музыку, елейным, сладким голосом произнёс, глядя в потолок:

— Ну, вы бы уже просто потрахались. И всем станет спокойнее.

Через несколько мгновений тяжёлая дверь спортзала скрипнула, и на пороге возникли фигуры Минхо и Хёнджина. Командир, не делая ни шага вперёд, медленно обвёл взглядом зал. Его глаза, холодные и пронзительные, скользнули по растерянному Чанбину, задержались на Сынмине с его разгорячённым лицом и странно блестящими глазами, отметили насмешливую ухмылку Чонина и закончили на переглядывающихся друг с другом Феликсе и Джисоне.

— Никак не ожидал, что в свои годы стану нянькой для эмоционально нестабильных подростков, — его голос был тихим, ровным, но буквально фонил исходящей опасностью. Он перевёл свой тяжёлый, давящий взгляд прямо на Сынмина. — Если ты, Ким, будешь и впредь целенаправленно провоцировать Чанбина, то следующее выяснение отношений будешь иметь уже со мной. Лично.

Он сделал паузу.

— Я не потерплю разлад в команде из-за того, что кому-то не хватает чьего-то члена в заднице, — Минхо произнёс это сухо, холодно и зло, и от такой прямоты даже у Чонина пропала улыбка. — Я понятно изъясняюсь?

В зале воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Было слышно, как где-то капает вода из крана. Никто не дышал. Феликс замер с гантелей в руке, Джисон не сводил глаз с Минхо. Все смотрели на командира, боясь лишний раз моргнуть.

— Сынмин, — Минхо назвал его снова по имени, и в интонации прозвучало уже откровенное презрение. — Для особо одарённых. Я понятно всё изложил?

— Так точно, командир, — голос Сынмина прозвучал сдавленно, он побледнел и вытянулся по струнке, вся его предыдущая развязность испарилась без следа.

Казалось, инцидент исчерпан. Минхо развернулся, чтобы отдать распоряжение Феликсу. И в этот самый момент Сынмин, всё ещё стоя по стойке «смирно», посмотрел на Чанбина. Он поймал его растерянный взгляд, и его губы растянулись в едва заметной, язвительной улыбке. Затем он медленно, демонстративно, поднял руку и показал ему средний палец.

Чанбин, наблюдавший за этой сценой, лишь сдавленно цокнул языком и с раздражением закатил глаза к потолку: это не закончится никогда.

Хёнджин на сегодняшний день был поручен заботам Джисона и Феликса. Задача стояла конкретная: кратко ознакомить его со спецификой их работы, провести что-то вроде мастер-класса, а после — забрать к себе для неформального общения, чтобы хоть как-то растопить лёд социальной изоляции парня.

Феликс сиял, как новогодняя гирлянда. Его энергия била через край, и он, едва дождавшись окончания утреннего инструктажа, буквально увлёк Хёнджина за собой из спортзала. Он повёл его в подвальное помещение базы, в своё личное пространство — огромную, хорошо оборудованную лабораторию, примыкавшую к тирам.

Воздух здесь был другим — пахло озоном, металлом, сладковатой пылью и смесью химически-резких запахов. Он с упоением, жестикулируя и загораясь всё больше, водил Хёнджина между стеллажами, заставленными аккуратными коробками с маркировкой.

— Смотри, — Феликс бережно взял с полки небольшой брусок, — это то, с чем я сталкиваюсь постоянно. Пластид C-4. На вид — как детский пластилин, правда? — Он поднёс его к носу Хёнджина, и тот инстинктивно отстранился. Феликс рассмеялся. — Не бойся, он абсолютно инертен без детонатора. Но запомни его запах — сладковатый, миндальный. Каждый тип взрывчатки пахнет по-своему. Тетрил отдаёт горьким миндалём, а тротил — просто горький.

Он усадил Хёнджина за стол, уставленный обезвреженными макетами взрывных устройств, и принялся с артистизмом фокусника демонстрировать типы соединения проводов.

— Вот видишь? Красный к красному — банальщина. А вот если синий перепутан с зелёным — это уже любовь с первого взгляда. Моя любимая головоломка. — Его пальцы, покрытые мелкими шрамами, двигались с ювелирной точностью, разбирая и собирая схему. — А вот послушай… — Он подключил одно из устройств к небольшому динамику. Раздался тихий, ровный писк. — Слышишь? Частота — 1000 герц. Это значит, что до праздничного фейерверка осталось ровно десять секунд. Если бы частота была выше — времени было бы меньше. Часто на взрывных устройствах не бывает экрана с отсчётом времени, так что приходится прислушиваться к этой «музыке».

Хёнджин сидел, заворожённо наблюдая за ним. В его обычно пустых глазах вспыхивали редкие искры неподдельного интереса. Он не произносил ни слова, но его поза, его внимательный взгляд, следящий за каждым движением Феликса, говорили красноречивее любых вопросов. В этом подвале, среди тикающих макетов и запахов смерти, он, возможно, впервые за долгие месяцы чувствовал себя живым и жаждущим открывать новые знания. И Феликс, видя эту перемену, сиял ещё ярче. Он был по-настоящему счастлив, что может поделиться своим странным, опасным, но таким живым миром.

Через несколько часов, всё ещё перевозбуждённый и жестикулирующий, Феликс буквально вытолкнул Хёнджина из своей подвальной лаборатории.

— Ладно, теперь твоя очередь развлекать принцессу! — весело объявил он, передавая растерянного парня в надёжные руки Джисона. Феликс махнул им на прощание и скрылся в направлении спортзала, где его ждала, вероятно, не менее взрывоопасная тренировка с Чанбином.

Джисон встретил Хёнджина широкой, но несколько отстранённой улыбкой.

— Пойдём, — просто сказал он и повёл за собой в свой личный кабинет.

Пространство, в которое они вошли, было полной противоположностью аскетичному порядку Минхо и творческому хаосу Феликса. Это было настоящее цифровое сердце «Цербера». Большая комната была заставлена столами, образующими гигантскую букву «П». На них громоздились десятки мониторов разных размеров и годов выпуска, мерцая холодным сине-белым светом. Системные блоки, опутанные паутиной кабелей всех цветов радуги, гудели ровным, мощным хором. Стены были увешаны гигантскими умными экранами, на которых бесконечными потоками текли строки кода, схемы городских коммуникаций, карты с мигающими метками и трансляции с камер наблюдения со всего города.

В этом царстве царило постоянное, живое движение. Что-то тихо пищало, оповещая о завершении процесса. В углах экранов вспыхивали и гасли уведомления — жёлтые, красные, зелёные. Картинки с камер слежения хаотично сменяли друг друга, показывая то тёмный переулок, то ярко освещённый вестибюль аэропорта, то пустынный ночной проспект.

Джисон, устроившись в своём огромном кресле, дал Хёнджину время. Он не стал сразу обрушивать на него лавину информации, а позволил тому медленно обвести взглядом это технологическое святилище, сделать свои выводы, вглядеться в мелькающие изображения. Торопиться им было действительно некуда. В этом мире из цифрового шума и тишины время текло иначе.

Джисон наблюдал за Хёнджином краем глаза, пока его пальцы бессознательно барабанили по клавиатуре, закрывая одно из многочисленных окон. Он видел, как его взгляд скользит по экранам, цепляясь за случайные образы — за лицо прохожего, за номер машины, за тень в переулке. В его глазах не было страха, скорее — привычная настороженность.

— Здесь всё, что видят многочисленные камеры, мною установленные, — тихо произнёс Джисон. Его голос, обычно глухой и монотонный, приобрёл лёгкие, почти музыкальные обертона. — А ещё здесь есть многое, что зашифровано и не доступно почти никому, кроме меня.

Он повернулся к Хёнджину, снял очки и протёр их краем футболки. Без них его лицо казалось моложе и острее.

— Феликс показывал тебе, как разбирать вещи на части, — сказал он. — Я покажу, как собирать их. Из ничего. — Он указал на один из центральных мониторов, где мигал значок глобуса. — Любая система — это дверь. У каждой двери есть замок. Моя работа — находить ключи. Или… создавать их из воздуха.

В его словах не было бахвальства, лишь констатация факта. Он снова надел очки, и его глаза снова спрятались за бликами на стёклах.

— Минхо говорил, тебе нужно… адаптироваться, — Джисон произнёс это слово с лёгкой, едва уловимой неуверенностью, как будто оно было для него чужим. — Здесь, — он обвёл рукой своё царство, — можно быть невидимым. Это иногда помогает. Я знаю, о чём говорю.

Он откатился на кресле к другому терминалу и несколькими быстрыми щелчками вызвал на экран трёхмерную, вращающуюся модель небоскрёба.

— Вот, смотри. Допустим, тебе нужно попасть туда, на сороковой этаж. Официально — все входы заблокированы. Но есть системы вентиляции, каркас здания, старые кабельные каналы… — Его пальцы затанцевали по клавиатуре, и модель начала разбираться на слои, обнажая скрытые пути. — Видишь? Всегда есть путь. Просто не все его ищут.

Он снова посмотрел на Хёнджина, изучая его реакцию. И в глубине обычно пустых глаз он увидел разгорающийся интерес и осторожное любопытство. Не просто вежливое внимание, а настоящую интеллектуальную искру. Для Джисона, чей мир часто ограничивался диалогом с машинами, это было ценнее любой похвалы.

Истолковав молчаливый посыл верно, он предложил практическое задание: набросать тайные пути отступления внутри одного из случайно выбранных небоскрёбов. Экран ожил трёхмерной моделью здания. Вместе они погрузились в планирование: набросали примерный сценарий миссии, рассчитали предполагаемое количество участников, кропотливо проследили все позиции камер наблюдения, отмечая слепые зоны — те немногие уголки, где царила цифровая тьма.

Хёнджин, поначалу сдержанный, постепенно разгорячился. На его бледных щеках выступил румянец азарта. Он начал предлагать свои варианты, иногда рискованные, иногда неожиданно остроумные. Джисон не перебивал, лишь изредка вносил коррективы, выводя на отдельный экран его просчёты — не как ошибки, а как точки для роста. Они дополняли друг друга: стратегический ум Джисона и интуитивное, выстраданное в боях понимание пространства Хёнджина.

Время в этом цифровом мире потеряло свою власть. Они буквально выпали из реальности, увлечённые совместным творением.

Когда наступила пора уходить, Джисон с сожалением отправил часть систем в спящий режим. Мерцание экранов погасло, и комната погрузилась в полумрак. Они молча собрали вещи и направились в спортзал, чтобы встретиться с Феликсом и Чанбином.

Пока они шли по длинным, безликим коридорам базы, Хёнджин ловил себя на навязчивой мысли. Его взгляд непроизвольно скользил по каждому уголку, за каждым поворотом, в полумраке пустых помещений он искал хотя бы тень, знакомый силуэт. Он бессознательно вслушивался в тишину, пытаясь уловить фантомный отголосок запаха — ноты кедра и мяты, что стали для него за ночь символом безопасности. Но вокруг была лишь пустота. «Сильно занят», — пронеслось у него в голове с горьковатым осадком.

Войдя в спортзал, они обнаружили, что Феликса и Чанбина там уже нет. Зато из-за дверей душевых доносился отчётливый шум воды и приглушённые голоса. Хёнджин замер на пороге, как вкопанный. Паника сжала его горло. Мысль о том, чтобы войти снова в душевые, в это публичное, уязвимое пространство, вызывала почти физический ужас.

Но он был не один. Джисон, уже сделавший несколько шагов вперёд, остановился и обернулся. Он ничего не сказал, но его взгляд через стёкла очков был спокойным и понимающим. Он мягко улыбнулся, коротко, но выразительно кивнул, словно говоря: «Я здесь. Всё в порядке». И этого простого жеста, этого молчаливого подтверждения, что он не бросит его одного перед лицом страха, оказалось достаточно. Сделав глубокий, прерывистый вдох, Хёнджин шагнул вперёд, следуя за своим новым, неожиданным товарищем.

Феликс обнаружился уже в раздевалке, стоя спиной ко входу и натягивающим тёмные спортивные штаны. Свет люминесцентных ламп поблёскивал на его влажной коже, от открытых участков предплечий исходил лёгкий пар. Его светлые, почти белёсые волосы, промокшие после душа, непослушно падали на лоб, закрывая глаза. Он с досадливым упрямством раз за разом зачёсывал их назад пальцами, но пряди снова и снова соскальзывали, мешая обзору и заставляя его морщиться.

Джисон, привыкший к спартанской обстановке раздевалки, одним движением сбросил на деревянную лавку свою спортивную сумку. Без лишних церемоний он стянул футболку, обнажив худощавое, но жилистое тело, он принялся расшнуровывать кроссовки. Его движения были быстрыми, лишёнными какой бы то ни было стеснительности.

А вот Хёнджин застыл у входа, словно вкопанный. Со времён возвращения из плена он почти ни перед кем не обнажался — только перед безучастными врачами в свете операционных ламп и… перед командиром накануне. Но сейчас, в этой обыденной, бытовой ситуации, стыд накатывал с новой, сокрушительной силой.

Его пальцы сковывало ледяным параличом, когда он попытался дотронуться до края худи. Он чувствовал себя уродливой, изувеченной единицей. Каждый шрам на его груди и животе, каждое пятно от ожогов на руках, то самое, грубо затянувшееся место под левой грудной клеткой, где когда-то был сосок… Всё это, казалось ему, было не просто следами ран. Это было видимое, отвратительное клеймо, на котором кровью и болью был записан весь тот ужас, который он пережил. Он боялся, что кто-то увидит это, прочитает эту историю и посмотрит на него с тем, чего он не выносил больше всего на свете, — с жалостью. А жалость, в его понимании, была недопустима.

Паника, чёрная и липкая, начала подниматься из самого нутра, сжимая горло, затуманивая зрение. Его стало мелко трясти. Он опустил голову, уставившись в швы между кафельными плитками на полу, пытаясь поймать хоть какую-то точку опоры. «Дыши, — отчаянно твердил он себе в голове, — просто дыши, как учил командир. Вдох… выдох…» Но ровный ритм не выстраивался, дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, хриплые вздохи. Он стоял, зажатый в тисках собственного ужаса перед чужим взглядом, готовый развернуться и бежать.

Неожиданно чьи-то крепкие, жилистые руки, покрытые сетью тонких шрамов, мягко, но решительно обхватили его поперёк торса. Ловким, отработанным движением они стянули с него сначала худи, а затем, не дав опомниться, и футболку, под которой скрывалось бледное, иссечённое шрамами тело. Прежде чем Хёнджин успел среагировать, его развернули к большому зеркалу в полный рост.

Из зеркала на него смотрел он сам — бледный, трясущийся, с глазами, полными животного ужаса. А рядом, плотно прижавшись к его спине, стоял Феликс. Его сильные, покрытые шрамами и старыми ожогами руки обнимали Хёнджина вокруг талии, создавая зону комфорта.

— Не смей себя стесняться, — громко, почти в ухо, пробасил Феликс. — Никогда. Слышишь? Каждый твой шрам — это не уродство. Это твой знак отличия. Это твоя история, выжженная на коже. И она делает тебя сильнее, а не безобразнее.

Неожиданно Феликс замолчал и повернул голову к застывшему в нескольких шагах Джисону. Тот сжимал в руках свои чёрные боксеры, его лицо выражало глубокую, почти болезненную растерянность.

— Очень сложно… снова полюбить себя, — голос Феликса стал тише, — когда буквально весь твой мир рухнул, а ты сам истончился до тени и почти исчез. — Он посмотрел прямо на Джисона, и в его взгляде читалась безмерная благодарность. — Но Сон-и… он научил меня абсолютной любви. Он говорил мне и продолжает говорить, что я прекрасен таким, какой я есть. И что каждая отметина на мне — это не позор, а моя гордость.

— Смотри, — резко, почти с вызовом, сказал Феликс и, отпустив на мгновение Хёнджина, ловко стянул с себя уже надетую футболку.

Воздух в раздевалке застыл. Глаза Хёнджина расширились от шока, когда он увидел грудь Феликса. Это не были просто отдельные шрамы. Это была целая топография боли и выживания. Большие, грубые рубцы, мелкие, словно от осколков, отметины, тёмные и светлые пятна — всё это густой, причудливой паутиной покрывало его мускулистый, красивый торс, рассказывая без слов историю, не менее страшную, чем его собственная.

Феликс снова вернул свои ладони на грудь Хёнджина, но теперь его прикосновение было нежным, почти целительным.

— Всё, что ты здесь видишь, — это ты, — он говорил едва слышно. Его пальцы мягко легли на один из самых глубоких рубцов. — Настоящий. Сильный. Выживший. Не смей закрываться. Можешь нам целиком довериться.

Внезапно Хёнджин, будто повинуясь беззвучному порыву, резко развернулся и утянул Феликса в объятия. Внутренняя дрожь, что всего минуту назад сотрясала его тело, стала понемногу отступать, растворяясь в тёплой волне облегчения, которая затопила всё его существо.

Феликс на мгновение замер от неожиданности, но тут же ответил ему. Его объятия стали крепче, надёжнее, превратившись в живой, дышащий щит. Он не говорил ни слова. Он просто стоял, принимая эту бурю чужой боли, окутывая Хёнджина тихим, но несокрушимым спокойствием, согревая его холодную кожу теплом собственного тела. В этом молчаливом диалоге двух израненных душ не нужны были слова.

Первые, несмелые шаги к исцелению были сделаны.