I need time to fix my mind (1/2)

Минхо и Хёнджин вышли из здания, и ночная прохлада охватила их, заставив слегка поёжиться от разницы температур. Воздух пах влажной землёй, прелыми листьями и далёким горьковатым дымком. Ранняя осень щедро разбрасывала под ноги яркий, шуршащий ковёр из багряных, золотых и лимонно-жёлтых листьев, сорванных с клёнов в соседнем парке. Холодный, порывистый ветер, пробирающий до костей, подхватывал их, закручивал в причудливые вихри и разносил по всей округе, засыпая тротуары и припаркованные машины.

В наступившей темноте, рассеянной лишь одинокими лучами уличных фонарей, их силуэты казались длинными, расплывчатыми, призрачными тенями. Минхо вёл Хёнджина к своей машине, всё ещё не отпуская его руку. Его пальцы, тёплые и твёрдые, сжимали холодную, почти ледяную кисть Хёнджина. Большой палец Минхо инстинктивно, почти бессознательно, совершал лёгкие, успокаивающие движения, поглаживая тыльную сторону его ладони, словно напоминая и подтверждая, что он не один.

Вскоре они подошли к припаркованному чёрному Chevrolet Camaro ZL1 1LE. Он практически сливался с окружающей обстановкой, маскируясь, растворяясь в опускающейся темноте ночи.

Минхо распахнул дверцу у пассажирского сиденья. В салоне пахло кожей и кофе, а ещё витал слабо уловимый, но стойкий аромат парфюма хозяина машины. Хёнджин, до этого момента казавшийся совершенно отрешённым и ушедшим в себя, неожиданно повёл носом. Он медленно, почти неуловимо, повернул голову в сторону водительского кресла, его ноздри слегка вздрогнули, улавливая аромат. В нём отчётливо читались нотки бодрящего древесного кедра, смешанные с холодной, почти ледяной свежестью мяты.

Это было оглушительное зрелище, оно сдавливало сердце щемящей нежностью. Взрослый мужчина, снайпер, закалённый в боях солдат, прошедший через ад, в этот миг напоминал потерянного щенка, инстинктивно ищущего утешения в знакомом, безопасном запахе. Он так очаровательно, так беззащитно водил носом по воздуху, пытаясь уловить источник аромата, что Минхо невольно застыл, забыв на несколько секунд обо всём на свете. Он просто смотрел, как тень любопытства пробивается сквозь маску отстранённости на лице Хёнджина, и что-то в его собственной груди сжалось, оттенки тёплого и непривычного чувства расцветали в сердце, как весенние цветы.

Минхо бережно усадил Хёнджина на пассажирское сиденье, перекинул ремень безопасности, стараясь не делать резких движений, чтобы не испугать его и не спровоцировать новый эпизод. Затем он проверил натяжение ремня, подтянул его ровно настолько, чтобы обеспечить безопасность, но не стеснять дыхания, и застегнул пряжку мягким щелчком.

Обойдя вокруг капота, Минхо сел за руль. Ключ повернулся в замке зажигания с тихим скрежетом, и мотор отозвался негромким, ровным урчанием. Он выставил климат-контроль, и тёплый, почти живой воздух хлынул из дефлекторов, мягко окутывая их. Он обволок замёрзшие, побелевшие пальцы Хёнджина, отогревал кончики ушей, наполняя салон не просто теплом, а ощущением укрытия, изоляции от враждебного холода и темноты позднего вечера за стеклом. В этой маленькой, пахнущей кожей и кедром вселенной, кажется, впервые за этот вечер Хёнджин позволил своим плечам расслабленно опуститься.

— Порядок? — спросил Минхо, бросая быстрый, но внимательный взгляд на пассажира. Его пальцы слегка сжали руль, выжидая.

Хёнджин кивнул, глядя в окно на яркие огни города. Его пальцы бессознательно теребили край худи.

Минхо плавно вырулил на проезжую часть, вливаясь в неспешный поток машин. Они ехали в тишине, но она была не давящей, нет. Она была спокойной. Хёнджин, откинувшись на спинку кресла, меланхолично наблюдал сменяющиеся городские картинки за окном. Минхо краем глаза заметил, как наконец разжались пальцы, отпустившие ткань худи, и руки Хёнджина легли на колени в расслабленной, почти безвольной позе.

Когда они подъехали к дому, Минхо выключил двигатель. Абсолютная тишина снова накрыла их, но на этот раз она была тёплой и безопасной.

При входе в квартиру их уже ждал Маркиз, выгнув спину вопросительной дугой. Он уставился своими глазами-блюдцами на незнакомца, затем медленно, с кошачьим недоверием, перевёл взгляд на хозяина, словно требуя объяснений. Минхо лишь потрепал пушистый загривок, снял обувь и принял из рук Хёнджина его куртку, аккуратно повесив её на вешалку.

Проведя гостя в комнату, Минхо оставил его в мягком свете торшера, который отбрасывал тёплые блики на строгие книжные полки и минималистичную мебель. Хёнджин медленно провёл взглядом по стенам, украшенным немногочисленными фотографиями бойцов «Цербера». Его внимание зацепилось за один снимок: на нём смеющиеся Минхо и Чонин подбрасывали в воздух хохочущего, беззаботного парня. Этого лица Хёнджин не помнил, а значит…

— Юнсок, — тихо прокомментировал Минхо, появляясь в дверном проёме. Его голос прозвучал приглушённо. — Никак не могу поверить, что лишился одного из своих детей.

Хёнджин повернул голову и внимательно посмотрел на командира. Лицо Минхо на мгновение осунулось, губы изогнулись в болезненной, кривой полуулыбке. Боль утраты, живая и не отпускающая, читалась в каждой его черте.

— Садись, — Минхо указал на диван, застеленный мягким пледом. — Сейчас приготовим что-нибудь лёгкое поесть.

Он вышел на кухню, намеренно оставив дверь приоткрытой — тонкая щель, через которую в гостиную просачивалась не только полоска света, но и звуки. Лёгкий стук керамической миски о столешницу, успокаивающее журчание воды из-под крана, тихий перезвон столовых приборов, шелест разворачивающегося пакетика с приправой, мягкие, уверенные шаги Минхо по кафельному полу — все эти бытовые шумы так нужны были сейчас Хёнджину. Его внутренний мир ещё недавно был заполнен лишь гулом собственной тревоги, а звуки стали ориентирами, выводящими его к реальности, создавая конкретный, безопасный момент.

Хёнджин сидел на краю дивана, втянув голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Сначала он прислушивался к тому, что происходило внутри него — к отголоскам паники, к привычному напряжению в мышцах, к перестуку в висках, к звону в ушах. Но сейчас было тихо. Словно его линия очистилась ото всех помех. Постепенно, помимо его воли, плечи начали расслабляться, опускаясь, спина коснулась спинки дивана. Это было инстинктивное, почти первобытное, животное чувство: там, где был командир, спокойно. Там можно было дышать чуть свободнее. Там можно было заглушить своих демонов и не бояться.

Когда Минхо вернулся, держа в руках две пиалы, от которых поднимался густой, душистый пар, он застал Хёнджина практически в той же позе, в которой он оставил его. Но взгляд его теперь был осознанным и прямым. Он смотрел перед собой, почти не моргая, и в его тёмных, глубоких глазах иногда, на долю секунды, вспыхивали осторожные искры любопытства. Он словно изучал обстановку, впитывал детали, выстраивал дальнейшую тактику поведения. Но стоило лишь этим огонькам появиться, как Хёнджин сам же их и гасил — быстрым опусканием век, лёгким поворотом головы, — с мастерством, говорящим о долгой и вынужденной практике скрывать любые свои истинные эмоции.

— Возьми, поешь, — Минхо бережно протянул одну из пиал с ложкой, следя, чтобы ничего случайно не разлилось. Пар поднимался густой ароматной струйкой, пахнущей курицей и травами.

Пальцы Хёнджина дрожали, когда он принял тяжёлую керамическую пиалу, но тепло мгновенно просочилось сквозь гладкую поверхность, разливаясь по его ледяным ладоням, разгоняя остатки оцепенения. Он сделал маленький, осторожный глоток, обжигая губы, потом ещё один, уже увереннее. Горячая жидкость согревала изнутри, и по его телу медленно разливалась мягкая, почти осязаемая волна спокойствия, смывая последние следы адреналина.

— Спасибо, — прошептал он, уставившись на тёмную поверхность бульона, словно находя в ней ответы на не заданные вопросы.

Минхо опустился на диван рядом, сохраняя дистанцию, но достаточно близко, чтобы быть доступным. Он откинулся на спинку, его поза была расслабленной, но внимательной.

— У всех нас есть свои демоны, ты не обязан сражаться с ними в одиночку, — он сделал паузу, глядя на световое пятно от торшера на полу. — Здесь, рядом со мной, можно просто быть собой. Нет нужды казаться сильнее, чем ты есть.

Хёнджин медленно кивнул, и впервые за этот бесконечный вечер уголок его губы справа дрогнул, вычертив на его лице подобие хрупкой, неуверенной улыбки. За окном ночь вступала в свои полные права, набрасывая на город чёрное, бархатное одеяло, в глубине которого рождались тайны и пробуждались безмолвные призраки. Но здесь, в тёплом круге света, отбрасываемом абажуром, время словно застыло, даря им обоим драгоценную передышку.

Минхо наблюдал, как Хёнджин медленно, осторожно, делал глоток за глотком, словно боясь расплескать не просто бульон, а это хрупкое ощущение безопасности. Напряжение в его плечах постепенно таяло, на бледных щеках проступал румянец, и всё его тело понемногу расслаблялось, обмякало, сдаваясь под натиском тепла и усталости.

— Тебе нужно отдохнуть, — тихо, но твёрдо сказал Минхо, забирая пустую пиалу. — Это не предложение, а необходимость. Организм не может вечно работать на износ. Нужно умыться, переодеться. Ванная на втором этаже, первая дверь справа. Чистые полотенца в шкафу. Возьми любой комплект домашней одежды — всё должно подойти.

Хёнджин кивнул и поднялся с дивана. Его движения были медленными, разморёнными теплом и усталостью, но в них больше не читалось прежней скованности и готовности в любой момент сжаться в комок. Он направился к лестнице, и Минхо проводил его взглядом, прежде чем развернуться и пойти на кухню мыть посуду.

Когда звук шагов затих наверху, Минхо с тяжёлым вздохом подошёл к панорамному окну. Ночь за стеклом была густой, непроглядной и абсолютно безразличной. В этом мире, как он давно понял, каждому суждено бороться в одиночку. Лишь в своём отряде он находил опору. Они были готовы разорвать глотку любому, кто посягнёт на их общее благополучие.

Он провёл рукой по лицу, смахивая усталость, и на автомате откинул чёлку назад. Подойдя к раковине, он открыл кран и уже занёс губку над кружками из-под бульона, как вдруг тишину разорвал приглушённый, полный ужаса крик сверху.

«Блять, так и знал! Нельзя было его одного оставлять!» — пронеслось в голове Минхо. Он резко дёрнулся с места, чуть не опрокинув табурет, и бросился на второй этаж.

Дверь в ванную была приоткрыта. Картина, открывшаяся его взгляду, заставила кровь похолодеть. Хёнджин стоял перед разбитым зеркалом, вцепившись окровавленными пальцами в кромку раковины. Алые струйки стекали по его руке, пачкали белоснежный кафель, смешивались с водой из крана. Плечи его судорожно подрагивали, дыхание снова стало частым и прерывистым.

— Он… он был здесь, — прошептал Хёнджин, глядя на осколки зеркала с немым ужасом.

Минхо медленно приблизился, стараясь не делать резких движений.

— Хёнджин, здесь никого нет. Только ты и я. Слышишь? Ты не один, — его голос звучал низко и успокаивающе. — Хороший мой, ты больше никогда не будешь один.

Он бормотал ободряющие слова, пытаясь вернуть парня в реальность. Осторожно положил руку ему на спину, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения.

— Дыши. Со мной. Вдох… выдох… Помнишь, у нас уже хорошо получалось?

Минхо прижался к Хёнджину со спины, укрывая его в коконе своих объятий от всех призраков прошлого. Они стояли так несколько минут, пока дрожь в теле Хёнджина постепенно не начала стихать.

— Прости, командир… — выдохнул он, его голос дрожал от стыда. — Я снова доставляю тебе проблемы…

— Не извиняйся, — мягко, но твёрдо ответил Минхо. — Никогда не извиняйся за свою боль. А теперь давай сюда свою руку.

Хёнджин без колебаний протянул свою израненную руку — жест полного доверия, от которого у Минхо на мгновение перехватило дыхание. Тот быстро достал из нижнего шкафчика массивную армейскую аптечку, щелкнул застёжки и разложил на нижней полке шкафчика всё необходимое: флакон со спиртовым раствором, стерильный пинцет, рулон бинта, тюбик с антисептической мазью.

Не обращая внимания на кровь, заливавшую его собственные пальцы, Минхо принялся за работу. Его движения были уверенными. Он бережно, но твёрдо удерживал кисть Хёнджина, пинцетом извлекая крошечные осколки стекла, засевшие в порезах. Каждый раз, когда металл касался раны, Хёнджин непроизвольно вздрагивал, но не пытался отдёрнуть руку.

— Почти готово, потерпи немного, — тихо говорил Минхо, его голос был ровным и сосредоточенным.

Он обильно смочил ватный тампон антисептиком и начал обрабатывать каждый порез, не пропуская ни малейшей царапины. Жидкость шипела, вступая в реакцию с кровью, и Минхо чувствовал, как под его пальцами напрягаются мышцы Хёнджина. Затем он аккуратно нанёс заживляющую мазь, его движения стали ещё более мягкими, почти ласковыми, и туго, но не пережимая сосуды, забинтовал кисть стерильным бинтом.

Всё это время он продолжал тихо разговаривать с Хёнджином, не столько ожидая ответа, сколько создавая фон из спокойных, ровных звуков, чтобы заглушить эхо его крика, всё ещё витавшее в воздухе.

Затем Минхо привёл ванную в порядок. Он тщательно вымыл раковину, споласкивая следы крови, которые казались яркими пятнами на белоснежной поверхности. Осколки зеркала, окровавленные тампоны и лишний перевязочный материал он аккуратно собрал в пакет — всё это нужно было утилизировать, беспорядка он не терпел.

Взяв с полки две одинаковые зубные щётки, он выдавил на них полоски мятной пасты и молча протянул одну Хёнджину. Тот принял её здоровой рукой, движения его были осторожными, но уверенными. Пока Хёнджин чистил зубы и умывался, смывая с лица остатки напряжения, Минхо достал из шкафа комплект мягкой домашней одежды — просторные штаны и футболку из хлопка.

Хёнджин вытер лицо полотенцем и начал переодеваться прямо посреди ванной. Он делал это с естественной, почти детской непосредственностью, абсолютно не стесняясь командира. В этом простом действии не было ни вызова, ни кокетства — лишь полное принятие ситуации и доверие к человеку, который сейчас находился рядом.

— Я оставил тебе свою спальню, — тихо сказал Минхо, глядя в стену над его головой. — Там очень удобный ортопедический матрас. Я долго его подбирал, чтобы было не слишком мягко, но и не жёстко, как на казарменной койке.

Он старался говорить монотонно, почти бормотать, создавая звуковой фон, который мог бы отвлечь Хёнджина от пережитого ужаса.

— Я не сплю… — раздался сдавленный, почти беззвучный голос.

Минхо, который как раз ополаскивал лицо у раковины, замер. Вода продолжала течь по его коже, но он резко развернулся всем корпусом, чтобы посмотреть на Хёнджина. Тот непроизвольно застыл на месте, и в его сознании мелькнула странная, неуместная в такой момент мысль: «Какой же командир красивый…»

Чёрные волосы Минхо были намокшими и беспорядочно спадали на широкий лоб. Капли воды стекали по высоким скулам, очерчивали линию губ, задерживались в уголках и скатывались дальше, на крепкую шею. Его глаза, почти чёрные в тусклом свете ванной, казались бездонными. В них читалась не просто командирская твёрдость, но и глубокая, почти физическая боль за того, кто стоял перед ним.

— Хёнджин, — Минхо сделал шаг вперёд, всматриваясь в его бледное лицо, пытаясь считать каждую мимолётную эмоцию. — В каком смысле ты не спишь?

— В прямом, — голос Хёнджина был плоским, лишённым оттенков, словно он констатировал погоду. — Я не могу спать. Если засыпаю хоть на минуту, меня выкручивают такие кошмары, что, проснувшись, я теряю всякий человеческий облик. Я словно проваливаюсь в пространстве, не понимаю, что делаю, где нахожусь… — он сделал паузу, его взгляд утонул где-то в кафельном полу, — а самое главное — насколько я опасен для окружающих. Поэтому я просто не сплю. — Последние слова он договорил почти шёпотом, упорно избегая встречи с глазами командира.

Минхо почувствовал, как подкашиваются ноги. Он опёрся о дверной косяк.

— А как ты в таком случае функционируешь днём? — его собственный голос прозвучал приглушённо, полным неподдельного потрясения. Он был настолько обескуражен, что его аналитический ум отказывался выстраивать логические цепочки.

— Отец мне достал огромный запас специальной сыворотки, — монотонно объяснил Хёнджин, словно рассказывал о чём-то обыденном. — Я её колю по утрам. И желания спать не ощущаю.

Тишина в ванной стала звенящей. Минхо сжал края раковины с такой силой, что его костяшки побелели, а холодный фарфор того и гляди затрещал бы под давлением.

— А ты в курсе, — его голос стал низким, опасным, но он с невероятным усилием сдерживал рвущуюся наружу бурю, — что жить тебе на этой сыворотке и при таком режиме осталось не так долго?

Внутри командира закипала слепая, всепоглощающая ярость. Не на Хёнджина. Совсем не на него. А на того, кто довёл солдата до состояния, когда тот предпочитает медленное самоуничтожение встрече с собственными демонами.

Хёнджин молчал. И в этом молчании не было ни оправданий, ни страха. Лишь горькая, выстраданная покорность судьбе. И Минхо знал — никакой вины парня в этой чудовищной ситуации не было. Он был жертвой. А вокруг не оказалось ни единого человека, который протянул бы руку, а не отмахивался бы от него, как от назойливой, проблемной мухи.

Минхо всегда испытывал яростную антипатию к генералу Хвану — тот был редким мудаком, помешанным на дисциплине и результатах. Но сейчас отвращение к нему, к его отцовскому «решению» проблемы сына, достигло уровня абсолютной, леденящей ненависти. Это было не просто пренебрежение — это было предательство.

Он молча проводил Хёнджина в свою спальню — комнату, в которую редко допускал кого бы то ни было. Вся обстановка была воплощением характера Минхо. Стены, окрашенные в глубокий, почти шоколадный оттенок, поглощали свет. Напротив кровати стоял массивный шкаф из тёмного дуба. Широкая кровать с низким деревянным изголовьем была застелена строго, по-военному: одеяло лежало идеально ровным прямоугольником. На прикроватной тумбе — одинокий торшер с тканевым абажуром, отбрасывающий тёплый, но неяркий свет, и стопка из двух книг: тактический справочник и сборник хокку Мацуо Басё, корешок которого был аккуратно подклеен.

Не говоря ни слова, Минхо принялся срывать с кровати одеяло и простыни. Его движения были резкими, отрывистыми, полными сдерживаемой энергии. Он швырнул использованное бельё на пол и так же быстро застелил кровать свежим, с навязчивой тщательностью расправляя складки. Ему отчаянно нужно было это механическое действие — чтобы руки были заняты, чтобы ярость, кипящая внутри, не вырвалась наружу и не испугала и без того покалеченного парня.

Завершив, он обернулся к Хёнджину, который молча стоял посреди комнаты, его плечи были ссутулены, а взгляд упёрт в пол.

— Хёнджин, — голос Минхо прозвучал мягче, чем он ожидал. — Раз уж ты сегодня мой гость, а я за тебя в ответе, мы будем пробовать. Мы будем пробовать заснуть.

Он сделал паузу, подходя ближе, но не нарушая личного пространства.

— Я буду сидеть вот в этом кресле, — он кивнул в сторону глубокого кожаного кресла в углу. — Рядом. И уж поверь, любую… нестандартную ситуацию я в силах преодолеть. Я не дам тебе потеряться.

Хёнджин молчал, лишь его пальцы слегка пошевелились, сжимаясь в слабых кулаках. Спорить с командиром он не собирался — годами вымуштрованная дисциплина и глубокая, апатичная усталость брали верх. Но в его потухшем взгляде читалась полная, безоговорочная уверенность в провале этой затеи. Он был готов подчиниться, как подчинялся всегда, но не верил. Не верил ни в сон, ни в безопасность, ни в то, что кто-то вообще может удержать его демонов на поводке.

— Командир?

— Да?

— А можно… можно вы не в кресле будете сидеть, а около меня на кровати?

Минхо кивнул, задвинул шторы и оставил приглушённый свет ночника. Он медленно подошёл к кровати и сел на её край, спиной к изголовью. Он не лёг, сохраняя дистанцию, но его близость была ощутимой.

— Так лучше? — тихо спросил он.

Хёнджин кивнул, всё ещё не решаясь посмотреть в его сторону. Он устроился на противоположном краю матраса, сохраняя между ними пространство, словно невидимый барьер.

Минуты тянулись мучительно медленно. Минхо сидел неподвижно, наблюдая за напряжённой спиной Хёнджина в полумраке. Он слышал его учащённое дыхание, чувствовал исходящее от него напряжение.

Внезапно Хёнджин резко вздрогнул, ещё не заснув, но уже борясь с подступающими видениями. Его пальцы вцепились в простыню.

— Я здесь, — немедленно отозвался Минхо, его голос прозвучал твёрдо и ясно в тишине комнаты. — Со мной ты в безопасности.

Он не прикасался к нему, давая возможность самому справиться с волной паники. Через несколько минут дыхание Хёнджина постепенно выровнялось.

Прошло ещё полчаса. Минхо уже думал, что тот, наконец уснул, когда услышал сдавленный шёпот:

— Командир… вы ещё здесь?

— Да, — без малейшей паузы ответил Минхо. — Я здесь. И буду здесь, пока ты не уснёшь. И после того, как уснёшь.

В комнате снова воцарилась тишина. Хёнджин медленно, почти неосознанно, сдвинулся на несколько сантиметров ближе к центру кровати. Это был маленький, но значимый жест.

Откинув голову на прохладную деревянную спинку кровати, Минхо почувствовал, как тяжёлая, свинцовая усталость разливается по его телу, наполняя каждую мышцу вязкой, почти физической болью. Он прикрыл веки, надеясь на несколько минут забыться, но под ними тут же закрутились навязчивые образы: бледная, застывшая под ледяными струями фигура Хёнджина; его широкие, полные животного ужаса глаза, отражающиеся в осколках разбитого зеркала; алые капли на белом кафеле.

Внезапный тихий шорох заставил его вздрогнуть, и рука инстинктивно рванулась к подушке, под которой лежал любимый тактический нож. На краю кровати, сливаясь с полумраком, сидел Маркиз. Его изумрудные глаза светились в темноте двумя немигающими точками, с кошачьим бесстрастием изучая хозяина.

— А ты что тут делаешь? — прошептал Минхо, его голос прозвучал хрипло от напряжения. Он протянул руку и погрузил пальцы в густую, тёплую шерсть.

В ответ раздалось тихое, вибрирующее мурлыканье, словно кот понимал, что его присутствие — единственная простая и понятная форма поддержки в этой комнате. Минхо притянул его к себе, и тёплый, живой комочек устроился у него на груди. Постепенно мелкая, почти незаметная дрожь, не покидавшая его всё это время, начала стихать.

Он сидел так, потеряв счёт времени, проваливаясь в странное почти тантрическое состояние между сном и явью. Тишина в доме была оглушительной, но теперь её наполняли три разных звука: мерное тиканье старых часов на кухне, ровное, чуть сдавленное дыхание Хёнджина рядом и глухое урчание Маркиза, вибрирующее теплом сквозь ткань футболки.

И вдруг раздался полный ужаса крик. Хёнджин забился в конвульсивной судороге, его пальцы с безумной силой вцепились в простыню, вырывая ткань. Он метался головой по подушке, зажмуриваясь так, словно пытался спрятаться от внутренних видений, а из горла вырывались бессвязные, пугающие звуки.

Минхо резко наклонился вперёд. Он не стал трясти его или кричать. Вместо этого он положил ладонь на лоб — твёрдо, но без давления, пытаясь передать через прикосновение защиту и опору.