Глава 18. Так отчаянно не хотелось быть самим собой. (1/2)

Кажется, тогда он впервые разозлился.

Профессор так неумело притворялся, что у Тома свело скулы то ли от раздирающего грудь смеха, то ли от колющей злости.

Внутри что-то разорвалось, посыпалось на части.

Больно.

— Я понял, сэр. Спасибо…

— Мне жаль, Том.

Том легко улыбнулся, сохраняя чуть печальное выражение: опущенные уголки глаз, легкий наклон головы, переплетенные побледневшие пальцы. Благодарный тон никак не совпадал с горечью на языке. Он бы капал желчью, с удовольствием сдавил горло, перекрывая вежливое пренебрежение. Почему бы не причинить боль? Почему бы не опустить в ад на земле, где эти зеленые глаза расширятся от ужаса и наконец увидят?

— Не беспокойся понапрасну. Думаю, все закончилось, но я на всякий случай приготовил амулет, — губы, чуть пухлые, со смеющимся изломом, распахнулись в сострадании. Том перевел взгляд на коробку. Подточенные ногти расщелкнули крышку, подцепили металл цепочки. — Если станет опасно — сломай, и я тут же приду на помощь.

Какая ласковая милость. Спасительная нить для человека, погребенного под обломками ужаса. Не обязующее «ученик», потому что не семнадцать, потому что без подписей, потому что выдающийся не значило «единственный». Пустой ярлык.

— Спасибо, сэр.

— Ты расстроен?

Том поднял голову, встретился с укоряющей серьезностью, пропустил вздох сквозь стиснутые легкие.

— Все в порядке, сэр.

— Я знаю, что в приюте не лучшие условия, — профессор поджал губы, протянул вперед руку, чуть сдавил плечо тонкими длинными пальцами. — И я выделю карманные, так что обязательно присылай сову.

Том мазнул взглядом по запястью, где под плотными манжетами алели засосы.

— Будете мне писать?

Склонил голову к руке, коснулся волосами кожи, желал стереть следы чужой личной жизни. С недавних пор профессор, кажется, наслаждался отношениями с Ноттом. А Том держал в руках растрескавшееся самообладание.

Он мог бы шантажировать профессора. Это было бы… утешительно.

Месть за рухнувшие надежды, где приют — прошлое, зарытое под пластом неизведанного. Гулять по освещенному летним солнцем Хогсмиду, слушать лекции профессора, копируя наброски тварей, наконец познакомиться с рыжей бестией, оставляющей шерсть на мантии, чувство безопасности — все исчезло за скороговоркой «администрация не дала разрешения».

Безрассудный шантаж с мгновенной наградой получить все, но… Том вернулся в приют. Сидел сейчас, прислонившись к ржавым перилам ограждения, жевал сорванную травинку, наблюдая за Пельменем, подпрыгивающим на пухлой попке. Толстые щеки надувались, изо рта текла слюна. Неприятное зрелище, но Том улыбнулся, когда ребенок плюхнулся ему на ногу. Короткие ручки вцепились в штаны, блестящие губы с причмокиванием распахнулись, открывая два маленьких зуба.

— Абу-бу-пр, — что-то попытался сказать он, заглядывая в глаза, и хихикнул.

— Мерзкое создание, — Том щелкнул мальчика по лбу, — твоя мать повредилась рассудком, раз решила сделать меня нянькой.

— Бу-буп, — не согласился Пельмень, пряча лицо в чужих коленях. — Агуб.

— Агуб? — выгнул бровь Том. — Ты самое недоразвитое существо, что я видел. Даже кошки и собаки умнее тебя.

— Хватит проклинать моего сына!

На голову Тома, немного лохматую от недавнего сна под деревом, опустилась туго свернутая газета. Том инстинктивно поднял руки и получил по запястьям сумкой.

— Сумасшедшая! — выкрикнул он, когда эта же сумка опустилась на спину.

— Я?! — Мэг искренне возмутилась и ударила еще сильнее. — Невоспитанный хам!

— Истеричка!

Том отобрал сумку и под заливистый смех Пельменя, радующегося чужому избиению, толкнул Мэг на землю. Раздалось сдавленное «ой», и вскоре рядом упало девичье тело.

— Не могу поверить, что все считают тебя воспитанным. Ты исчадье Ада. Дьявол! — ткнула она в ближайшую штанину. — Не меньше.

— Очень убедительно, — Том хмыкнул и усадил Пельменя на мать, — особенно твое падение ниц.

— Ниц? — не поняла Мэг, впрочем, тут же отвлеклась на шустрые детские руки, вцепившиеся в волосы. — Нельзя, отпусти. А-та-та! Санни! Том, помоги!

Том демонстративно отодвинулся дальше и перекатился ближе к толстому стволу дерева, усаживаясь поудобнее. Подхватил газету, подложил под голову. Сквозь листья мерцал свет, прохладный ветер обдувал кожу, доносил откуда-то запах жареной рыбы и дыма. Том прикрыл веки, позволяя солнцу танцевать на лице. Под ними растекся размытый оранжевый отблеск, жаркий и назойливый, как воспоминание. Его можно было бы ненавидеть. Можно было бы купаться в желчи, но Том помнил хруст чужих костей и не смел подавить улыбку.

Иногда казалось, что он помнил слишком многое. Оно кружило назойливой мухой, дребезжало стрекотом сверчков, являлось во сны лохматым мальчишкой из чулана под лестницей. Том сидел с ним бок о бок, раскладывая поломанных солдатиков, о чем-то говорил. Они выходили на улицу, где прятались от носящегося по двору пса за клумбой или так же сидели под деревом, ловя солнце на ободранных коленках.

— Бу-у! Агаба! Игоба! — рядом раздался настойчивый лепет, и что-то мокрое и липкое ткнулось в щеку.

Том приоткрыл один глаз и отодвинул чужую руку. Пельмень шлепнулся на толстый зад и, чуть фыркнув, заполз на штанины, демонстративно отвернувшись. Мэг все еще сидела на земле, пытаясь распутать волосы. Солнце ласкало ее затылок, выхватывало веснушки на плечах, блуждало в мягкой улыбке.

— Еще не пожалела? — неожиданно спросил Том, указывая на пушистые рыжие волосы Санни.

— Ну… это сложно, но, как бы сказать, — Мэг задумалась, повязала шнурок на косе, вгляделась в лицо сына, — думаю только о нем, наверно? Нет такого, чтобы «сожалеть». Он же мой сын.

— Я — сын, ты — дочь, но нас все равно бросили, — Том вздохнул, одновременно хватая за ногу чуть не упавшего с колен мальчика. — Я не верю в материнский инстинкт.

— Я тоже, — согласилась Мэг, подошла ближе и взяла Пельменя на руки, — если бы он был, приюты бы не потребовались, но, Том, — она немного нахмурилась и с легкой печалью взглянула на играющего с травинкой парня, — ты другой. И Санни тоже. Твоя матушка не бросала тебя, у нее просто не было выбора. Как и у меня. Я думаю… все зависит от человека. Я люблю сына, вот и все.

Любовь? Том не понимал любви и верил в нее куда меньше эфемерного инстинкта. Тем более что любовью окрещивали все подряд. Подал хлеб бедняку — проявил любовь к ближнему, не отказался от сына — родительскую. К любви причисляли похоть, желание обладать. Приклеивали этот ярлык к липкой, удушающей паутине обязательств, в которой задыхались и называли это семьей.

Том видел темные отпечатки бессонной ночи на лице Мэг, обожженные от работы ладони, которыми она сейчас отряхивала штанишки сына. Видел и нежность в покрасневших глазах.

«Я люблю сына, вот и все».

Том откинулся на землю, подложив руки за голову. Он собирался продолжить прерванный сон, отпустив ненужную философию. Путь к становлению величайшим волшебником еще долгий и тернистый, а когда он обретет силу, разве найдется человек, смеющий отказать? Сила действительно решала многое…

Прямо над ним, цепляясь за кору, висела божья коровка. Она медленно ползла вверх по шершавой поверхности, алые крылья с черными точками чуть подрагивали. Том поднял руку, поднес указательный палец на путь букашки. Тонкие лапки защекотали кожу. Том почувствовал ее незначительный вес, крошечное присутствие. Такая маленькая. Ее можно было раздавить одним движением пальца, даже не заметив.

— Смотри, Санни, это букашечка, — Мэг подняла Пельменя ближе. Мальчик, широко улыбаясь, потянул пухлые ручки, пытаясь ухватить блестящее насекомое. — Не трогай, а то испугаешь и улетит.

Том задержал взгляд на сияющих детских глазах, посмотрел на божью коровку. Та добралась до вершины его пальца, замерла, будто осматриваясь, и вдруг, раскрыв крылья, взлетела.

— Улетела, — констатировал он и опустил руку.

— Ага, — Мэг вздохнула, пересадила сына на бедро, перекинула косу на другое плечо. Видимо, еще помнила недавнюю экзекуцию. — Мы тоже пойдем. Не засиживайся здесь, а то снова обед пропустишь.

— А что сегодня?

— Каша с курицей.

Том хмыкнул и посмотрел на ее руки — обветренные, с коротко подстриженными ногтями, с маленькой царапиной, прочертившей большой палец до ногтя. Она, кажется, всегда носила следы чего-то: ожогов от плиты, порезов от ножа, синяков от слишком жестких объятий. И все же ладони ее мягкие, и когда она поправляла воротник, и когда щипала за щеки.

Том с горечью вспомнил прошлое. Все изменилось, не так ли? Он изменился. Между ними осколком застрял приют с запахом щелочи и летней безнадежностью среди таких же безнадежных лиц, не знавших, как жить по-человечески. Все скреблись о стены, окунались в фантазии будущего, пока Том ненавидел каждую ночь, проведенную на пахнущих мочой матрасах и молился не замерзнуть насмерть под тонким протертым одеялом.

Том прикрыл глаза, прислушиваясь к затихающим шагам. Звук слился с гулом приюта — далекими криками детей, шепотом ветра в листьях. Он снова был здесь. В месте, въевшемся в кожу запахом дешевого мыла. Дышал тем же воздухом, что и пять, и десять лет назад.

Все еще голодная приютская крыса.

***

10 июня 1933 года. Приют Вула.

День открытия детской площадки Том Риддл считал весьма удачным. Солнце светило ярко, визгливые голоса раздавались с другого конца приюта, а в руках лежала новая книга. Она не была новой в обычном смысле этого слова — потрепанная, с выцветшими картинками. Ее сегодня привезла леди, построившая детскую площадку. И вот Том читал сказку под раскидистым деревом в уютном одиночестве. Конечно, ему тоже хотелось покачаться на новых, еще пахнущих краской качелях, зарыться руками в песок, но он ненавидел толкотню.

С обложки на него смотрел веселый толстенький мужчина в синей шапочке и довольно улыбался.

«Синяя шапочка» — так называлась сказка, что казалось Тому достаточно нелепым. Он бы скорее назвал ее «Дурак Эйн».

— То-ом! — из-за угла здания вылетела девочка, держащая в руке скрученную веревку. Один конец болтался в ногах, так что Том не удивился, когда она споткнулась и упала.

Чуть повозившись на земле, Мэгги что-то выплюнула в ладошки и кроваво улыбнулась.

— О, я зуб выбила! — громко сообщила она, поднимая вверх руку и демонстрируя неожиданный трофей.

Том фыркнул и отложил книгу в сторону. Чуть прищурившись, наблюдал за неловким подъемом подруги, ловил отблески света на красной ниточке, потянувшейся изо рта. Мэгги отряхнула с юбки прилипшие травинки и подбежала ближе, снова падая на колени, почти сминая книгу.

— Смотри, — она протянула зуб. Белый, на его конце застряло что-то красное. Том скривился, — положу сегодня под подушку и куплю завтра булку! Лала рассказывала, что феи их покупают. Как думаешь, сколько стоит мой зуб? О, кстати, — Мэгги подтащила веревку, — смотри, что достала! Новая! Я с площадки утащила. Хи-хи!

Том перевел взгляд на перепутанный моток и попытался угадать:

— Ты все-таки решила задушить Стаббса?

— Ну вот, опять твои шуточки, — фыркнула Мэгги и поползла к забору, кряхтя, вытащила узкую доску. Довольная собой, гордо задрала подбородок. — Теперь мы можем сделать свою качелю! Я видела, как старшие делали такую. Нужна веревка и… это… сиденье. Вот. Скажи же, я молодец? Да?

Мэгги навалилась на мальчика и нетерпеливо задергала за рукав рубашки.

— Ну Том!

— Да-да. Отстань… — фыркнул Том и едва заметно улыбнулся. — Молодец.

— Какой ты серьезный, — девочка жутко ухмыльнулась и потянулась руками к лицу, сжала щеки тонкими костлявыми пальцами. — Вот так, понял? — растягивая кожу поучала Мэгги — шире улыбаться надо, когда кого-то хвалишь!

— Ба, появ, отсефись.

— Так уж и быть, сегодня тебя пощажу, руле… рулевщик, но я, Великий капитан Мэг, все еще недовольна! — девочка поднялась на ноги и величественно вскинула руку. — Пора создать прекрасные качели на этом корабле! Доставай флаг! Будем рисовать Веселого Роджера!

— У нас нет флага.

— Отдавай рубашку.

15 июня 1933 года. Приют Вула.

На стол громко опустился поднос. Разбавленный чай качнулся в кружке, переливаясь за край.

— Приятного аппетита, — пробурчала Мэгги и тут же засунула в рот корку хлеба.

— Ага, — Том взял ложку, брезгливо скривился. Засохшее нечто, размазанное на дне, корчило рожу в ответ.

— Только посмотри… вот негодяи… — Мэг разорвала хлеб на части и потопила в супе.

Не то чтобы Тому было какое-то дело до приключений этой капитанши, но постоянное «бу-бу, убью, противные таракашки» портило и без того хилый аппетит.

— Рассказывай, — сдался он и отодвинул пустую тарелку.

Карие глаза злобно сузились.

— Кто-то очень нехороший украл нашу сидушку! — пухлый кулачок ударил ни в чем не повинный стол. — Вот подождите мне, только узнаю, кто ее спер, придушу! Лично!

— Предлагаю начать со Стаббса.

— Том!

17 июня 1933 года. Приют Вула.

Дождь лил как из ведра, беспощадно бил по стеклам, просачивался через щели и заливал подоконник. Том тихо вздохнул и пошел к шкафу. Там на нижней полке лежали умывальные принадлежности и такое нужное сейчас вафельное полотенце. Только он закончил затыкать щель и стирать воду, как в комнату, чуть пыхтя, вошла Толстая Марпл.

— Пойдем, — женщина махнула рукой, — к нам пришли.

Том аккуратно постелил полотенце на краю стола, тяжело вздохнул. Не в первый раз в приют заходили опекуны, но в последнее время визитов стало больше. К улучшающейся жизни и новым вещам добавились унизительные походы на осмотр и демонстрация талантов.

В холле привычно выстроилась шеренга, разбившаяся на мальчиков и девочек. Дети шушукались, посмеивались и тыкали пальцами в сторону стоящего у окна мужчины. Высокий, статный, он походил на обманщика Тим Лина.

— Так, дети! — миссис Коул громко хлопнула в ладоши, привлекая внимание. — Это мистер Мид. Он пришел, чтобы усыновить одного из вас. Итак, сначала, девочки, выйдите вперед и представьтесь.

— Эй! Почему только девочки! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Да, они в прошлый раз первые были!

— Тише! — повысила голос директриса. — Девочки, сколько ждать?

Пока недовольные шумели, к Тому незаметно подобралась Мэгги и заговорщицки улыбнулась.

— Сбежим?

Том покосился на Толстую Марпл, загораживающую вход, кивнул в сторону шкафа, где бы их не заметили, и схватил Мэгги за руку. Дети аккуратно отошли и почти спрятались, как на полу выросла большая круглая тень.

— Куда это вы собрались? — строго заговорила Толстая Марпл и схватила Мэгги за руку. — Сказали же — все девочки должны выйти. Ты не исключение, поняла? Давай-давай, быстрее.

Женщина потянула упрямо смотрящую на нее девочку к себе, покосилась на Тома.

— А ты, — маленькие глазки злобно сощурились, — иди в строй. Нечего разбегаться. И до тебя очередь дойдет.

Уснуть той ночью Том не смог. Что-то соленое непривычно щипало глаза, внутри росло горячее, удушающее чувство. Оно все больше охватывало его, роняло в глухую пропасть, выцарапывало легкие. Том впервые осознал утрату чего-то важного. Мэгги забрали.

Но месяц проходил за месяцем, сменяя зелень листвы на пустые веточки. От самодельной пиратской качели осталась только веревка, надежно спрятанная Томом, и кривая заколка. Эти две вещи казались сокровищем. Том ненавидел зиму, как и осень. Именно в это время он чувствовал себя особенно злым. И если раньше рядом стояла неугомонная, смешная Мэгги, сейчас… ее не было. Совсем не весело. Больше никто не занимал для него место в столовой. Не выкрикивал вечное: «Том! Ты не поверишь!», «Я придушу Стаббса, тащи веревку!», «Доброе утро, мой верный рулевщик!». Больше некому было подсовывать конфеты и бурчать, что себе доставал, хотя оба знали — Том не особо любил сладкое.

Декабрь свирепствовал, засыпал окна, задувал в щели, промораживая холодные комнаты. Дети одевались в несколько слоев, тут и там слышался кашель. Том неспешно шел в игровую, засунув руки в карманы, пытаясь согреться, и считал шаги. Проходя мимо холла, услышал резкий панический возглас и остановился, прислушиваясь.

— Моя девочка, как же так…

— П-про-остите.

Том двинулся на звук. Из проема двери увидел скрюченную на полу фигурку в белой промороженной сорочке. Она хрустела, расходилась по полу рваными краями. Темные волосы растрепаны, глаз заплыл и налился цветом, на оголенном плече красный вздувшийся ожог и синяки…

— Мэгги.