II часть (1/2)

Илья вздрагивает, когда портновская игла неожиданно скользит слишком близко к коже и едва ощутимо царапает край его запястья. Рефлекторно ему хочется коснуться этого места — проверить, не выступила ли кровь — но он в последний момент удерживает руку.

Всё нормально, это лишь лёгкое касание.

Наверное, он просто слишком глубоко задумался.

Уже почти полчаса Илья стоит на возвышении посреди ателье, на всеобщем обозрении, пока его костюм подгоняют по фигуре.

Для фигуриста это обычная процедура: даже в разгар сезона ткань может начать сидеть хуже. Или меняется ощущение программы, и тогда приходится спешно шить новый, потому что прежний вдруг перестаёт приносить баллы.

Но совсем другое дело, когда прямо на тебе буквально исправляют готовую вещь, за которой ты специально прилетел. Получается, что уже второй раз за лето. У него ещё не было и контрольных прокатов.

Илье везёт, что Ито Сатоми — или Сатоми-сан, как он неизменно произносит вслух из уважения — всегда приглашает клиентов на финальную примерку лично. И нет, дело не в том, что она не способна разобраться с отправкой через DHL, как неудачно пошутил Илья в первый визит.

Просто она так работает, и точка.

И поэтому он молча терпит пристально направленный на него взгляд матери.

Татьяна стоит чуть в стороне, придерживая локоть тыльной стороной ладони и удерживая на весу бокал с каким-то мутноватым местным напитком. Она делает редкие глотки, не отрывая глаз от происходящего и наблюдая, как её гениального [и одновременно непутёвого] сына приводят в порядок.

Илье хочется закатить глаза. Потому что он знает, что творится в разуме этой, казалось бы, постоянно беспечно улыбчивой женщины.

Мать слегка склоняет голову и обращается к другому наблюдателю в комнате:

— Вы не думаете, что эти рукава будут мешать ему группироваться? Разве наряд не подходит больше для гала? — спрашивает она по-английски у менеджера-переводчицы, стоящей рядом.

Та изначально должна была лишь сопроводить их визит, но теперь тоже застряла из-за того, что костюм Ильи «сидит как-то не так».

Девушка заметно нервничает из-за того, что Татьяна задаёт этот вопрос явно не в первый раз. Её маленькие руки, аккуратно сложенные у правого бедра, слегка сжимаются. Илья замечает это боковым зрением.

— Если вы хотите, я могу ещё раз уточнить.

Она делает два шага вперёд и, наполовину склонившись, тихо обращается к костюмеру на японском. Сатоми, находясь у ног Ильи и не отрываясь от подгиба штанины, отвечает негромко, но достаточно долго. Её пальцы движутся уверенно и спокойно, словно разговор её вовсе не отвлекает.

Менеджер возвращается назад и с совершенно беспристрастным выражением лица передаёт слова:

— Сатоми-сан просит передать, что нет причин для беспокойства. Ваш сын часто давал обратную связь по поводу костюма, и ему в нём абсолютно удобно.

Татьяна делает очередной маленький глоток из стакана, выглядя максимально дружелюбной.

— Ну, раз так, и мой сын такой правильный, что потрудился лично вам об этом сообщить, тогда правда всё хорошо, — её тон едва заметно меняется. — Я безумно рада, что Илюша такой ответственный.

Слыша ответ его матери, девушка сразу же сбрасывает напряжение и совершает небольшой кивок, или скорее поклон, и отходит дальше к окну.

Илья же, наконец не выдерживая, закатывает глаза.

Он поворачивает голову в сторону матери, чувствуя, как меняется его лицо от недовольства. С ровно таким же недовольством он высказывается на русском:

— А ничего, что я всё ещё здесь, в этой комнате? И хватит называть меня так при посторонних.

Татьяна заметно вздыхает, но улыбка на ней остаётся.

— Я прекрасно помню, что ты здесь. И если бы ты не вздумал так резко похудеть, мы были бы уже на пути в аэропорт.

В этот момент игла снова касается ткани, в этот раз рядом со щиколоткой. Конечно, сейчас Сатоми-сан не задевает кожу, но Илья всё равно ощутил фантомное жжение. Скорее всего это от брошенных в него слов. Он стоит неподвижно, позволяя подтянуть швы ещё на пару миллиметров, и смотрит в отражение стекла напротив.

Хотя в этом свете сложно что-то разглядеть.

Раньше, когда Илья приезжал сюда, его было достаточно; такого мягкого и рассеянного, будто растворённого в тенях.

Он бывал здесь не раз перед прошлым сезоном, после того как по настоянию федерации — и с их частичным покрытием расходов — сменил старого костюмера. Новая восходящая звезда должна получать только самое лучшее. Иначе и быть не может. Например, носить вещи, вышедшие из-под руки художницы, отвечавшей за образ самого Ханю.

Поэтому просторная комната с высокими потолками и покатыми, почти без видимых углов стенами, задрапированными лёгкими тканями, ему хорошо знакома.

Вот только сейчас всё пространство, несмотря на середину дня, затянуто чуть серой дымкой. Возможно, всему виной сезон дождей, который в этой части Японии особенно выразителен в конце августа. Илья из окна может разглядеть, как мелкие капли моросят по асфальту и слышит их стук над козырьком.

Погода ужасна. Но и это лучше, чем вечно надоевшая жара, от которой невозможно спрятаться даже в кондиционированных залах.

Он решается спросить у матери:

— Так мы можем поменять билеты? Есть подходящие рейсы?

— Да, я уже смотрела, — Татьяна ставит почти пустой бокал на свободный столик, достаёт телефон и что-то ищет, пролистывая. — Только самый ближайший и удобный — утренний. Но я думаю, ты сам не захочешь вылететь пораньше и потом терпеть долгую пересадку.

— Точно нет, — Илья ожидаемо морщится. — Моя спина всегда так затекает в этих неудобных креслах.

Татьяна чуть усмехается на слова сына, разделяя его чувства.

— И моя тоже. Значит, поищу нам какой-нибудь отель.

Диалог с матерью получается отвлечённо-бытовым, почти домашним, и от этого Илья ненадолго расслабляется. Он забывает, что рядом находятся другие люди, что на нём всё ещё чужие руки и внимательный взгляд. Поэтому, когда Сатоми негромко произносит «done», Илья не сразу вспоминает, что от него требуется.

Но он быстро возвращается в реальность.

Стараясь не задеть иглы, он делает несколько пробных движений. Сначала осторожно — один поворот плеч и мягкий наклон. Затем, более уверенно, Илья недолго разминается и крутит аксель в полтора оборота, не прижимая руки слишком близко к телу.

Вроде всё хорошо.

Ткань по-прежнему даёт свободу, но уже не так явно висит, как полчаса назад. Во всех нужных местах она лежит ближе и точнее, как если бы запоминала его форму. Даже эти рукава в викторианском стиле ему комфортны. Правда. О чём он и сообщает Сатоми.

Женщина улыбается в ответ искренне, и от этой улыбки у неё изящной паутинкой собираются морщинки в уголках глаз. На лице Ильи застывает такая же зеркальная улыбка. Она держится до самого момента, пока он не оказывается в примерочной, чтобы переодеться.

И только оставшись в одиночестве, парень может спокойно выдохнуть.

Словно становясь полностью бескостным, Илья отклоняется назад, прямо на стену, и неаккуратно бьётся о неё затылком. Это ощутимо больно, но ему плевать.

Пытаясь вернуться в равновесие, он прикрывает веки.

Просто нужно дышать, только и всего.

То, что его мать наконец ясно увидела, как дела обстоят на самом деле — это неприятно. Илье казалось, что ранее ему хорошо удавалось заболтать свою семью, списывая всё на неудачные дни, сломанные датчики или спавшие отёки после тренировок.

Ну да ладно.

Он может как-нибудь ещё соврать, не то чтобы это будет что-то новое.

Но вот как поступить с костюмом, который был сотворён по всем запросам прошлого Ильи и который больше не соответствует пожеланиям его нынешней версии, он так и не может решить.

Через пару минут он открывает глаза и медленно моргает, заново привыкая к приглушённому свечению лампы над головой.

Он смотрит на себя в зеркало и впервые за день видит чёткий силуэт. Потянувшись затянутой в тонкую вуаль перчатки рукой к шее, Илья расстёгивает крючки на вороте. Так полегче.

Хотя всё же особых проблем с тем, как он выглядит сейчас, у него на самом деле нет.

Илье по-настоящему нравится наряд, в который он одет.

Отдавая свою идею кому-то другому, он просто не ожидал, что под конец всё получится настолько реалистично, словно картинку тайно похитили из его мыслей. Он посылал ей референсы — конечно, как и отправлял музыку, и говорил, что можно не стесняться использования ярких нитей или камней. Илья и вправду, чёрт подери, собирался откатать в этом великолепии весь сезон.

По-прежнему застывший в отражении, он проводит рукой по вышивке, имитирующей кровь.

Его сердце трепещет.

Илья восхищён работой и в то же время кажется, что весь этот образ выставляет его на всеобщее обозрение. Распахивает грудную клетку и устраивает над его внутренним миром изощрённую казнь.

Нет, он не может сказать, что ему не нравится, когда на него смотрят. Наоборот, парень знает, что всё это не зря, ведь тысячи взглядов направлены на него. Он достаточно тщеславен для этого. Но Илье претит использование чего-то настолько личного в своих программах. Близкого — да. Но есть тонкая грань, которую он не хочет пересекать.

Тем более он не думал, что очередной идеал будет достигнут так скоро.

Поэтому он покажет программу в этом костюме, несколько раз — ничего страшного. Но у Ильи уже есть понимание, что ближе к зиме он сменит наряд. Причину как-нибудь придумает.

Когда они с матерью едут в гостиницу, дождь всё так же льёт.

Честно, он ожидает привычный двойной номер, разделённый лишь внутренней дверью, но Татьяна забирает ключи с ресепшена и отдаёт один экземпляр Илье, а другой оставляет у себя. Он не может не спросить вслух:

— Серьёзно? После стольких годов?

От неожиданности Илья незначительно путается в словах и интонациях.