II часть (2/2)

Женщина теребит ключ-карту в руках. Она старается спокойно смотреть на своего сына.

— Ну, в конечном итоге, ты уже большой мальчик. И я просто не хочу что-то с тобой выяснять, пока мы находимся в чужой стране, — и потом, внезапно, подаваясь какому-то порыву, она тянется вперёд и обнимает его, — если ты не захочешь ничего говорить, я тоже пойму.

— Ты странная сегодня.

— Не тебе об этом говорить, Илья.

Спустя мгновение мать скрывается за дверью, оставляя его одного, дезориентированного и потерянного. Илья задумывается на время, что это были за эмоциональные качели: сцена скорее похожа на фантасмагорию, чем на что-то сопоставимое с самыми ранними воспоминаниями, когда его, со слезами на глазах, не спрашивая мнения, тянули за руку вперёд.

Так и не приходя к быстрому ответу, парень тоже заходит к себе.

Не разуваясь, подходит к кровати и небрежно кидает на неё свой рюкзак, начиная в нём рыться.

Достаёт наушники, зарядку и патчи — они всегда помогают с усталыми отёками. Впрочем, при его образе жизни кажется, что те поселились у него на лице навсегда.

Но он замирает, когда пальцы натыкаются на гладкий пузырёк, лежащий на самом дне.

Садясь на кровать, Илья хмурым взглядом смотрит на белую баночку в своей руке, с оторванной этикеткой. Причину того, почему за него беспокоятся и почему он ощущает себя относительно неплохо, несмотря на все побочные эффекты. И вспоминает конец июня, в котором ему стало заметно хуже, и больше нельзя было это игнорировать.

Он же не полный идиот, верно?

Именно тогда Илья впервые слышит о «разрешении на терапевтическое использование». По крайней мере, в свой адрес.

Приходя сдаваться, он ожидал чего-то куда более простого. В нём за последние месяцы многое стало странным — это не обсуждается; но разве подобные вещи не корректируются чем-то элементарным? Вроде недельного отдыха. Таблетки, типа Тайленола.

Однако спортивный врач сообщает о стрессовом состоянии, в котором Малинин пребывает, как о чём-то заразном. Но, видимо, ему нужно получше уточнить значение слов «хронический» и «психосоматика».

Здесь ему везёт хотя бы в одном — он уже совершеннолетний.

Не до конца взрослый, но достаточно для того, чтобы ставить свою подпись во всех видах документов. Без дополнительного согласия и лишних объяснений родителям, которые точно сошли бы с ума из-за того, что подобное требуется их идеальному сыну.

И Илья сам принял это решение.

Пусть до таблеток он уже успел облажаться.

Дотянул до того момента, когда становилось сложно спать, а гортань сводило без причины и вода приобрела другой вкус на языке. Раздражение появлялось быстрее, чем он успевал его осознать. Сначала он решил, что справится сам и не нужно никому говорить. Что это просто нагрузка, и так бывает.

А потом Илья всё испортил ещё раз.

Потому что, когда аппетит практически исчез, он не сразу понял, что это проблема. Новая особенность выглядела такой удобной. Легче тренироваться, как и держать форму.

Только вот «легче» оказалось слишком буквальным.

От того, что Илья задумывается, хватка в пальцах слабеет, и баночка выскальзывает из рук, покатившись на другую половину кровати. Парень слишком устал, и он падает следом спиной на мягкий матрас, раскидывая руки в стороны, как после напряжённого проката. Он не понимает, почему находится в этом состоянии.

Тело не знало передышки уже несколько месяцев, но он ничего не заметил. Вне льда Илья чувствовал себя ровно так же, как и на нём. Собранным и настороженным, готовым в любой момент бежать.

И просто решил, что это новая норма.

Стресс, и возможно, хронический? Нет, только не с ним. Теперь, когда у этого есть название, оно не нравится Илье. Он чемпион мира, так какого чёрта?

Он перекатывается на бок, подкладывает руки под голову и смотрит на пузырёк. Тот лежит на расстоянии вытянутой руки, едва ли не демонстративно.

Ему ведь стало лучше. Больше ничего не чудится, и горло не выдирает спазмом.

Поэтому Илья решает, что сегодня — последний раз.

Точнее, последний раз был вчера. Сегодня он лишь делает из всего вывод.

Теперь он будет знать, на что обращать внимание. Где начинается трещина и в какой момент дыхание сбивается не от нагрузки, а от мыслей. И больше не позволит себе разваливаться на части, чтобы потом быть аккуратно, почти профессионально склеенным обратно при помощи медикаментов.

Он не слабак.

Именно поэтому он не принимает таблетку.

Вместо этого Илья идёт в душ. Открывает воду почти до предела, делая её такой горячей, чтобы кожа сначала протестующе вспыхнула, а потом перестала различать температуру.

Когда Илья наконец выходит, он почти не вытирается.

Только проводит ладонями по лицу, больше по привычке, чем из необходимости. Он не планировал где-то ночевать, поэтому у него буквально нет ничего, во что можно переодеться. Спортивные штаны сидят низко на выступающих бедренных костях, а капли с мокрых волос падают на оголённые плечи и медленно скатываются по ключицам.

Это — часть того бунтарства, которое он может себе позволить, когда оказывается формально оторванным от матери. Хоть их сейчас и разделяют всего несколько метров стены и коридора.

Он не пытается придать волосам форму или текстуру. Разрешает им высохнуть самостоятельно, с неровностями и беспорядком, чтобы к утру они превратились в нелепое птичье гнездо. Маленькое нарушение образа было осознанным шагом.

Илья ожидает, что это сработает как отвлечение.

Пусть завтра обсуждают его волосы, а не то, что происходит с ним.

Спустя несколько минут от скуки он включает телевизор.

Щёлкает каналы без особого интереса, устроившись на кровати — поджав под себя ноги и уткнувшись плечом в изголовье. Пульт в одной руке, а телефон в другой. Он пролистывает ленту, не вчитываясь; возвращается обратно, и снова листает. Яркой картинкой мелькают студии, громкие ведущие и люди, которые реагируют чересчур бурно. Японское телевидение кажется ему абсурдным и перегруженным.

Он меняет канал за каналом.

Шоу с испытаниями. Кулинарная передача. Комедийный скетч с закадровым смехом. Новости. Реклама. Снова шоу. Палец уже привычно тянется переключить дальше, когда взгляд цепляется за знакомый ракурс. На экране лёд, а из динамиков слышен шум приветственных аплодисментов. Перед ним полная арена людей.

Это соревнование. Фигурное катание.

Малинин на секунду замирает, будто его поймали за чем-то личным. Он не сразу понимает, почему сердце начинает метаться за рёбрами, пока не появляется имя.

Пётр.

Это явно тот самый парень, с которым он перекинулся несколькими фразами в начале лета. И тот, кто почти заставил его задохнуться и даже не знает об этом.

Камера показывает того в самом центре ледовой арены, такого собранного и сосредоточенного, с теми самыми чертами, которые Илья помнит слишком отчётливо. Он чуть прикусывает губу. Неосознанно тянется пальцами к своему лицу, приходясь по линии скулы.

«У тебя тогда щёки были красные»

Мысль всплывает без приглашения, воспроизводя чужой голос в памяти. Он подаётся к боку кровати. Экран небольшой, а телевизор старый и пузатый, с этого расстояния детали хуже различимы. Илья двигается ещё ближе, ставит ноги на пол и наклоняется вперёд; он не выпускает телефон из руки, но уже не смотрит в него.

Он моргает и чувствует, что ресницы всё ещё влажные после душа. Или нет?

Но вот Пётр начинает кататься, и всё постороннее отходит на второй план.

Потому что то, что творит этот парень на льду — настоящее искусство.

У Ильи никогда не получится так доводить каждое движение до конца. Фиксировать его, пусть оно и длится меньше секунды. Ничего не бросать недосказанным. Это то, чего от него годами пытаются добиться родители, особенно мать, и у него каждый раз буквально жжёт язык, когда хочется напомнить ей, что он тоже видел все её прокаты.

Она точно такая же грубая по краям, как и он. Там нет ничего из этой завершённости.

А здесь она есть. И Илья смотрит, как заворожённый.

Дело не только в качестве проката. Он узнаёт музыку почти с первых нот.

Илья не раз смотрел и читал Дориана Грея. И в нём давно укоренилось тихое понимание: он бы никогда не смог катать его. Потому что для этого снова пришлось бы заглянуть глубоко в себя, где всё не слишком аккуратно и не слишком красиво. А к этому он никогда не был готов. Если бы всё было проще.

Но Пётр делает это так, словно ему ничего не стоит. Как художник, который показывает тысячам людей представление, где самая личная часть — это его талант. И ему не нужно отрывать от себя кусок, чтобы соответствовать ожиданиям.

Он даже носит костюм, почти такой же, как у Ильи, состоящий из крови и стекла. Вряд ли тот задумывался о замене. Это ведь запись, прошлый сезон? Илья уверен, что в России новый ещё не начался. Да и волосы Петра в его памяти уже можно было собрать в небольшой хвост, а здесь они только прикрывают уши.

Японцы сходят с ума по фигурному катанию сильнее, чем он мог себе представить, если локальные турниры идут в повторе.

Выступление заканчивается, и Илья нервно крутит телефон в руке. Ему нужно проверить.

Он не задумываясь открывает Instagram и находит чужой профиль почти без проблем, подтверждая свои догадки. Ему бы сразу уйти, но…

Пётр здесь совсем такой же светлый, каким он его запомнил. Непосредственный и простой. Никакой той демонстративной звёздности, равной богу, которую Илья выстраивает на своей странице. Если, конечно, не считать тех родинок на лице, которые почти на каждой фотографии складываются в крошечные созвездия.

Это неожиданно мило.

Он сохраняет одну из них автоматически, не совсем понимая зачем.

Но Илья думает, что решит свою дилемму уже завтра.