I часть (1/2)
Невозможно определить, когда он впервые ощутил это чувство.
Противная мысль зародилась тихо, как паразит, который устроился в его разуме и больше не собирался уходить. Она не имела чёткой формы, не складывалась в ясную фразу, но Илья безошибочно чувствовал: что-то не так.
Может быть, всё началось на одной из тренировок.
Тогда он стоял у бортика и пил газировку из спортивной бутылки, той самой, что определённо предназначалась не для этого. Рядом отец привычно бормотал что-то о режиме, правильном питании и контроле. Слова текли ровным фоном, как дуновение ветра или шум от собственного дыхания, на которое ты в конечном итоге не обращаешь внимания.
Илья почти не слушал.
Это был лишь его типичный отец, тот самый, что никогда не повышает голос и не порицает напрямую, но при этом хранит в себе аккуратный свод старых советских правил.
Но дело было вовсе не в нём.
Илья просто не решался сказать, что его тошнит от простой воды.
Ни родителям, ни своему спортивному психологу. Он даже пытался объяснить это себе рационально: возможно, вода, которую он раньше брал, испортилась. Начала горчить и отдавать пылью. Но он аккуратно выяснил, что для других ничего не изменилось — ни вкус, ни запах. Значит, проблема не в бутылке.
Поэтому он перешёл на сладкие напитки.
Точка. Проблема решена.
И дело, конечно, тоже совершенно не в том, что он наконец выиграл чемпионат мира и не почувствовал ничего из того, что должен был почувствовать, и о чем лгал во всех своих интервью.
Он отмахивается от этой мысли.
Капля пота непроизвольно стекает по его виску. Воздух вокруг влажный и колючий, его практически можно ощутить кожей. Илья качает головой в сторону долговязого новичка, только что начавшего тренировку:
— Ты думаешь, если я начну считать калории, то стану таким же, как он? Расслабься, пап. От этого люди широкие, а не высокие, — Илья медленно подбирает подходящие слова на русском. Он усмехается, наблюдая за едва заметными изменениями на обычно стоическом лице отца. — В таком случае я просто не смогу выходить на лёд.
Мысль на мгновение пугает его самого.
Тепло, такое несвоевременное и тревожное, поднимается изнутри. Такого не должно быть, если тебя окружает холод сырого катка. Но оно есть.
Отец чуть закатывает глаза.
— Да, конечно. Ты не сможешь кататься из-за такой глупости, а не потому что у нас закончатся деньги на твои тренировки, — Роман вздыхает. — В отличие от него. Рафаэль даёт Петру уроки бесплатно.
Отец так же указывает на парня, который вышел на лёд после них. Илья смутно помнил его по юниорам. Тот стоит недалеко от Рафаэля и по частям разбирает лутц — сначала с захода, потом с толчка, и после чего заканчивает группировкой с последующим выходом.
Тренер пристально наблюдает, затем, как догадывается Илья, неодобрительно хмурится и выходит из-за бортика. Он что-то коротко и спокойно объясняет, делая это почти без жестов. Потом опускается на колени и, продолжая тихо говорить, ставит его конёк в правильное положение.
Илья смотрит на них чересчур долго.
Пётр спустя минуту делает новый заход и падает неудобно, на бедро [это слишком очевидно больно], но он быстро поднимается. Без злости и какого-то видного раздражения. С тем упрямым спокойствием, которое почему-то цепляет. Потом пробует снова, и в этот раз он мягко приземляет лутц под одобрительным взглядом Рафаэля.
На лице Петра даже издалека можно заметить легкую полуулыбку.
Он проезжает вперёд и обратно идёт на заход. Лёд скрипит под лезвиями почти незаметно, в отличии от того скрежещущего звука, который обычно издают коньки Ильи. Это разница в скольжении. Все нормально, такое естественно для их вида спорта.
Илья бессознательно делает ещё один глоток, и на секунду, через знакомую сладость, ему опять чудится странный привкус.
Отец хлопает ему по плечу:
— Пошли, нам уже пора. Потом посмотришь на конкурентов. Время закончилось.
Парень чуть вздрагивает от физического контакта. Он косит глазами на администратора, который, высунувшись из-за двери, пальцем указывает на свое запястье. Точно.
Надевая чехлы на лезвия, Илья по привычке держится за подставленный локоть отца.
Он давно взрослый, и в этом нет никакой необходимости.
Но привычка остаётся — точнее, она остаётся у Романа. А Илья просто поддерживает видимость того, что ему всё ещё неловко что-то делать на резиновом покрытии без его опоры. Один предлагает, другой соглашается. Небольшой семейный ритуал, как тихая синергия, в которой никто уже не разбирается, кому это нужнее.
Может быть, именно поэтому, получая помощь в таких мелочах, он позволяет себе роскошь и не думает ни о чём серьёзном.
Илья делает последние глотки газировки. Пузырьки щекочут горло, а приторный вкус обжигает язык. Он, не задумываясь, выбрасывает бутылку в металлическую урну у выхода с арены. Аккуратную, и одновременно слишком глубокую.
— Dammit… — разочарованно выдыхает он, заглядывая внутрь.
Дно кажется подозрительно далёким. Лезть туда — идея откровенно негигиеничная.
Его отец тихо посмеивается рядом.
— Ты сегодня какой-то рассеянный. Она же не одноразовая.
Илья морщится.
— Да знаю я. Задумался, наверное, — он проводит пальцами по взмокшим волосам, зачёсывая их назад. Кожа головы приятно холодит после катка. — Купим новую по дороге?
— Лучше сразу две. На всякий случай. Можно даже все вещи сразу покупать в двух экземплярах, если ты так захочешь.
Роман поддевает сына легко и без нажима, но Илья всё равно фыркает, вступая в короткую, ничего не значащую семейную перепалку, пока они идут к машине.
Он старается получше отвлечься от всего: от бесконечного катания, странной реакции собственного тела в последние месяцы и размышлений, которые всё чаще расползаются в стороны, как трещины по застывшей весенней воде.
И особенно желает отдалиться от картин, которые возникают перед глазами.
Как парень, отстранённый от соревнований и лишённый шанса на медали, на другом конце океана от своего дома раз за разом пытается сделать всё правильно.
В конечном итоге у Ильи получается всё забыть.
Пусть на это уходит целых два дня.
Хорошо, что калифорнийская жара в начале лета бьёт все рекордные показатели, плавя асфальт — ровно как и надежды нормальных людей на терпимую погоду. Она уничтожает и неподходящие мысли Ильи. Или, по крайней мере, делает их менее отчётливыми и размывает края, оставляя от них только марево.
Ровно до того момента, пока он не уходит с вечерней тренировки и не застаёт кого-то ещё в раздевалке. Это вообще не новость, чаще аренда льда происходит вместе с кем-то. Так дешевле. Даже если ты чемпион мира.
Нет, просто Илья не ожидает столкнуться именно с Петром. Он полагает, что его уже не должно быть в городе.
Рафаэль говорит, что тот здесь каждый год появляется на несколько дней, потому что большее сложно позволить. По разным обстоятельствам.
Наверно, по обстоятельствам они и никогда не пересекались ранее.
Илья по какой-то причине не может перестать тупо стоять в дверях, наблюдая, как Пётр стягивает с себя футболку, меняя её на тренировочный лонгслив. Тонкая цепочка с небольшим крестом оказывается поверх ткани. Пётр привычным движением быстро заправляет её за ворот.
Илья машинально касается собственных подвесок. Небольшие амулеты у него скорее на удачу, чем по вере.
Он тут же отдёргивает руку, как если бы коснулся чего-то раскалённого; Пётр поворачивается и смотрит прямо на него.
Бесконечно непринужденно его черты складываются в приветливое выражение. Родинки, рассыпанные по лицу, едва заметно меняют своё положение.
— О, значит, ты уже закончил. Я вроде как пришёл раньше, чем нужно, — он закрывает створку шкафчика. — А, точно… Совсем забыл. Невежливо вышло. Привет?
Вряд ли это было тем, что ожидал услышать Илья.
Пётр дружелюбен, открыт — и у Ильи неприятно тянет под ложечкой от того, что он не может заставить свой неповоротливый язык шевелиться. Он всегда был хорош в small talk. Очевидно. И мать часто говорила, что у него очаровательная улыбка — главное, чтобы не усмешка. Илья и сам знал, что его мимика иногда даёт сбои.
Если кто-то и выглядит сейчас невежливым, то это он.
Потому что предательски чувствует странную, неуправляемую гримасу на своём лице и наконец сдвигается с места. В раздевалке душно или это коньки слишком сильно сдавливают хрупкие кости на лодыжках, он не уверен.
Илья делает несколько шагов вперёд и замечает, как широкие брови Петра в лёгком недоумении сходятся к переносице.