Часть 5 (1/2)
Толпы зрителей заполняли трибуны, флаги разных стран колыхались в воздухе, а вспышки камер освещали лёд, как звёздное небо. Илья Малинин сидел в раздевалке, уставившись на своё отражение в зеркале. Руки дрожали, когда он завязывал шнурки коньков. Ночь прошла в бессоннице — мысли о Петре, о той ночи, о молчании, которое висело между ними, как тяжёлая завеса.
”Почему он не ответил? — крутилось в голове Ильи. — Мы не виделись с того ужина, а теперь... теперь это. Олимпиада. Я должен сосредоточиться, но всё, о чём думаю, — это он.”
Короткая программа уже прошла — он набрал приличные баллы, но нервозность до сих пор подтачивала его, как ржавчина. А сегодня... сегодня произвольная. Фаворит и вдруг такая уязвимость.
Он проверил расписание на экране в раздевалке:
Петр Гуменник в предпоследней разминке, а он — в последней.
”Чёрт, даже поговорить не получится, — подумал Илья, чувствуя, как stomach сжимается. — Я хотел увидеть его до выхода, сказать... что-то. Извиниться? Объясниться? Но нет времени. Он выйдет раньше, и я лишь увижу его выступление с бортика.”
Тренер Рафаэль подошел к Илье и заботливо хлопнул его по плечу:
— Илья, дыши. Ты готов. Забудь обо всём, кроме льда.
Илья улыбнулся и кивнул, чтобы показать тренеру свою решительность и готовность, но внутри бушевала буря.
”Забыть? Как забыть, если каждая мысль о нём делает меня слабее?”
Арена взорвалась аплодисментами, когда объявили Петра. Илья стоял у бортика, в толпе других фигуристов, его сердце колотилось. Петр вышел на лёд — уверенный, в светлом костюме, который подчёркивал его атлетичную фигуру. Музыка из ”Евгения Онегина” зазвучала, и Петр начал. Илья не мог отвести глаз: каждый прыжок был идеален — мощный, точный, с той грацией, которая всегда поражала. Пять четверных прыжков, в том числе прекрасный четверной лутц, каскады, спины — всё без единой заминки. Зрители ревели, скандируя ”Молодец! Молодец!” Петр скользил, как будто лёд был его продолжением, музыка — его душой.
”Он... он невероятен, — подумал Илья, чувствуя укол ревности и восхищения. — Смотри на него. Радостный, сосредоточенный. А я? Я здесь стою, и на душе кошки скребут. Почему он не ответил? Неужели та ночь ничего для него не значит?”
Когда баллы объявили — 184,49 за произвольную, итого 271,21 — арена взорвалась овациями. Петр улыбнулся, помахал рукой, его глаза сияли. Он обнял тренера, и Илья увидел в этом чистую, неподдельную радость.
”Он на шестом месте. Отличный результат для него. А я... я даже не знаю, смогу ли сосредоточиться.” Нервозность нарастала: Илья чувствовал, как ладони потеют, дыхание сбивается. ”Это из-за него. Из-за нас. Я не могу так. Нужно... нужно просто выйти и сделать.”
Его разминка подошла. Илья вышел на лёд, под гул толпы. Музыка заиграла — его программа, полная амбициозных элементов, с кучей четверных. Но с первого прыжка всё пошло наперекосяк. Ноги казались ватными, лёд уходил из-под коньков. Падение на одном из прыжков — ошибка, за которой последовала другая.
”Нет, нет, сосредоточься! — кричал он себе мысленно, но мысли о Петре лезли в голову: его улыбка, его тело, молчание.”
Ещё одно падение, бабочка вместо чистого элемента. Толпа ахнула, комментаторы шептали о шоке. Илья боролся, но программа рушилась, как карточный домик. К концу он едва стоял, слёзы жгли глаза.
Баллы — 156,33 за произвольную. Восьмое место. Арена затихла, потом послышались сочувственные аплодисменты. Илья попытался встать, укрывая лицо руками, чтобы камеры смогли поймать меньше драматичных моментов, и неспеша сошёл с льда, слёзы потекли по щекам. Он обнял Рафаэля, бормоча:
— Простите, тренер. Я... я подвёл.
Рафаэль похлопал его по спине, пытаясь сказать, что всё бывает, но теперь уже ничего не сделать, а только работать дальше, приняв ошибки и проработав их.
— Это спорт, Илья. Мы разберёмся. Иди, отдохни.
Но Илья не мог. Он ушёл быстро, пряча лицо от камер, от глаз Петра, которого мельком увидел в толпе.
”Он видел. Все видели. Я провалился. Из-за него? Из-за себя?”
В номере Илья запер дверь и прислонился к ней спиной, будто удерживая снаружи не людей, а их взгляды. Проигрыш всё ещё звенел в ушах — не музыкой программы, а сухими цифрами табло. Он видел их перед глазами снова и снова, как приговор, который нельзя обжаловать.
Комната давила. Воздух казался густым, тяжёлым, пропитанным воспоминаниями. Всё вокруг было слишком знакомым — тот же рисунок на шторах, тот же холодный свет лампы, та же кровать… Та самая ночь будто проступала сквозь стены, как тень, от которой невозможно отвернуться. Пространство сжалось, превратилось в тесную клетку, где каждый предмет напоминал о том, что хотелось забыть.
До кровати он дошёл медленно и опустился на неё тяжело, словно вместе с телом рухнула и вся уверенность. Комната казалась тесной, почти враждебной. Здесь он собирался с мыслями перед стартом, здесь повторял элементы, представлял чистый прокат, аплодисменты. Одно неуверенное движение, микросекунда, которая перечеркнула месяцы работы.
Слёзы текли сами, без всхлипов. Разочарование было острым, режущим — он знал, что мог лучше. Стыд жёг сильнее падения: перед тренером, перед соперниками, перед собой. А одиночество накрыло тишиной — такой плотной, что даже дыхание казалось слишком громким.
”Два титула мира, и вот — восьмое место. Что скажут все? А Петя... он, наверное, радуется, что смог обойти меня.”
Раздался короткий, резкий звук уведомления. Он прорезал тишину номера, как лезвие. Илья вздрогнул — слишком громко, слишком неожиданно. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, но даже не видя его, он почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.
Он не хотел ни с кем говорить. Не хотел слышать сочувственных фраз, не хотел читать сухие «держись» и «бывает». Хотелось спрятаться глубже, исчезнуть, чтобы никто не видел его в этом состоянии. Но уведомление не отпускало — будто звало, настаивало.
Илья медленно потянулся к телефону. Пальцы дрожали, подушечки были холодными, как после падения на лёд. Он на секунду замер, прежде чем перевернуть экран вверх. Сердце забилось быстрее — глупо, почти панически. В голове мелькнула мысль: «Наверное, тренер. Или журналисты. Или…»
Имя на экране заставило дыхание сбиться. Сообщение. От Петра:
Илья, что случилось? Я видел твое выступление. Ты в порядке? Я волнуюсь за тебя. Можем поговорить? Пожалуйста.
Сердце Ильи сжалось. ”Он... он беспокоится? После всего молчания?”
Илья провёл пальцем по экрану, перечитал сообщение ещё раз. Буквы расплывались — слёзы всё ещё стояли в глазах. Он смахнул их ладонью, раздражённо, словно злился на себя за слабость.
Ответить. Или оставить без ответа? Закрыться. Снова.
Но одиночество вдруг стало невыносимым — слишком тяжёлым, слишком давящим. И мысль о том, что Пётр сейчас где-то рядом, думает о нём, переживает… Эта мысль оказалась спасительной соломинкой.
Пальцы едва слушались. Он набирал текст медленно, стирал, снова писал. Не хотелось выглядеть жалким. Не хотелось умолять. Но правда рвалась наружу.
”В номере. Приходи. Мне... мне нужна поддержка.”
Последние слова он печатал почти вслепую. Отправил — и замер, уставившись на экран, будто ожидал мгновенного ответа, будто от этого зависело что-то большее, чем просто разговор.
Теперь оставалось ждать. И это ожидание оказалось почти страшнее самого проигрыша.
Дверь открылась через полчаса — эти тридцать минут тянулись мучительно долго, каждая секунда будто растягивалась. Когда ручка наконец тихо повернулась, Илья вздрогнул. Пётр вошёл осторожно, словно боялся нарушить хрупкую тишину комнаты. В его глазах не было ни тени соперничества — только тревога, искренняя и живая. Он сразу заметил покрасневшие веки, сбитое дыхание, напряжённые плечи.
Он сел рядом медленно, не торопясь, оставляя Илье пространство для отказа, но тот сам подался вперёд. Объятие вышло крепким — не порывистым, а удерживающим, будто Пётр хотел собрать его по частям.