Часть 5 (2/2)

— Илья, прости, что не ответил раньше… — его голос действительно звучал иначе: ниже, тише, с лёгкой хрипотцой, будто каждое слово давалось через внутреннее напряжение. Он не оправдывался — он объяснял, стараясь быть честным. — Я был сосредоточен на программе, не хотел отвлекаться. Я знал, что если позволю себе хоть на секунду думать о чём-то ещё, собьюсь. Но то, что случилось… — он сделал паузу, крепче сжав его плечо, — это не конец. Слышишь? Это один старт. Один вечер. Ты сильный. Намного сильнее, чем это восьмое место. Мы справимся.

В этих словах не было дежурного утешения. Пётр говорил медленно, почти вполголоса, словно хотел, чтобы каждое предложение осело внутри, вытеснило тот жестокий внутренний монолог, который Илья повторял себе с момента окончания проката.

Илья прижался к нему сильнее, будто боялся, что если ослабит хватку, снова останется один. Лоб уткнулся в его плечо, дыхание стало рваным, но постепенно выровнялось. Слёзы больше не лились — они высыхали, оставляя солёные дорожки на коже и странное ощущение опустошения, как после слишком долгого крика. В груди ещё ныло, но эта боль уже не была острой — скорее глухой, усталой.

— Я думал, ты избегаешь меня, — голос Ильи звучал приглушённо, почти сдавленно. — После той ночи… ты стал таким далёким. Я решил, что всё испортил. Что тебе жаль. Та ночь… она сломала меня. А сегодня… провал. Будто всё сразу.

Он не смотрел в глаза — будто боялся увидеть подтверждение своим страхам.

Пётр мягко коснулся губами его лба. Поцелуй был долгим, почти неподвижным — не страстным, а оберегающим, как обещание не исчезнуть.

— Нет, Илья, — тихо ответил он. — Та ночь не была ошибкой. Она была началом. Мне просто нужно было разобраться в себе. Я здесь. И никуда не собираюсь уходить. А Олимпиада… — он чуть усмехнулся, осторожно убирая прядь волос со лба Ильи. — Давай забудем о ней хотя бы на несколько минут. Мир не рухнет, если ты позволишь себе не быть идеальным.

И правда — разговор постепенно перестал быть разговором. Слова становились короче, паузы длиннее. Их дыхание смешивалось, тишина уже не давила, а укутывала. Поцелуи сначала были осторожными, почти робкими — будто каждый проверял, можно ли приблизиться ещё на шаг. Потом — глубже, увереннее, но всё равно без спешки. В них было не столько желание, сколько стремление стереть горечь, заменить её теплом.

Пётр чувствовал, как Илья дрожит — не от страсти, а от перенапряжения, которое держало его весь день. Плечи были всё ещё жёсткими, пальцы сжимались, словно даже в объятиях он не мог полностью расслабиться. Ему нужен был не только поцелуй — ему нужно было разрешение отпустить.

— Доверься мне, — прошептал Пётр, доставая шарф из сумки. Его голос оставался спокойным, мягким, без малейшего давления. Это звучало не как требование, а как приглашение. — Позволь связать тебя. Просто чтобы ты перестал держать всё сам. Отпусти контроль хотя бы сейчас.

Шарф лёг в его ладони мягкой тканью — тёплый, знакомый. Пётр не делал резких движений, не торопил. Он внимательно смотрел на Илью, ловя малейшее сомнение или отказ. В комнате повисло напряжённое, но не тревожное молчание — то самое, в котором решаются вещи куда важнее медалей. Здесь речь шла не о победе, а о доверии.

— Ты сейчас со мной, Илья. Забудь о льде и позволь мне перенять часть контроля, вместе мы справимся.

Поцелуи спустились ниже — шея, грудь, живот. Петр дразнил, кусал, его руки исследовали тело Ильи, который извивался, стонал от смеси боли и удовольствия, но связанные руки не позволяли ему сделать многого. Он всё ещё боялся потерять контроль, но прикосновения Петра помогали ему забыть сегодняшний день и буквально вырывали из реальности.

— Пожалуйста... больше, — выдохнул Илья. — Я хочу этого сейчас, Петь.

Пётр спускался ниже, постепенно, позволяя Илье привыкнуть к тому, что происходит. Мокрый, тёплый язык ласкал живот, подбираясь ближе к паху. Пётр боялся поспешить, поэтому прелюдия длилась несколько минут, чтобы полностью подготовить Илью. Аккуратно расстегнув часть костюма, Гуменник стянул её, высвобождая пульсирующий член Ильи. Медленные, почти невесомые движения руками заставили Илью издать громкий стон, из-за чего Пётр быстро закрыл ему рот рукой. Ему нужно было кричать, но не в этот момент. Если их услышат, то слухи моментально расползутся и дойдут до СМИ, а Петру этого явно не хотелось, он не могу допустить того, чтобы всё стало ещё хуже для Ильи.

Чувствуя на руке тёплое дыхание, Пётр опустил голову, прикасаясь губами к головке члена

Ильи, от чего тот вздрогнул и выгнулся, но продолжил лежать на месте, ожидая дальнейших ласк. Робкие поцелуи, язык, который своим теплом только больше возбуждал. Пётр, прощупывая границы, начал медленно вбирать в себя длину члена Ильи, посасывая, изучая языком выступающие венки, будто узоры на какой-нибудь картине, одновременно с этим он вошёл в анальное отверстие Ильи медленно, двумя пальцами, затем резко, толчки становились более игривыми, а посасывания интенсивнее. Связанные руки не давали Илье двигаться, усиливая ощущение беспомощности — катарсис, где боль поражения уходила в волнах экстаза. Они двигались в унисон, тихие, полуслышные стоны заполняли комнату:

— Да, Петь... сильнее, это то, что нужно.

Кульминация пришла взрывом — Илья кричал, слёзы смешивались с потом, освобождая от груза. Пётр аккуратно развязал шарф и прошептал:

— Тебе стало легче, Илья? У меня не было опыта с мужчинами до той ночи, а сейчас я делал всё так, как чувствовал. Руки не болят?

Мгновение, и они уже лежали обнявшись, Пётр гладил Илью по волосам, пытаясь выгнать все дурные мысли из головы и привести того окончательно в чувства. Илья усмехнулся то ли от боли, то ли от стресса, крупицы которого до сих пор остались в теле.

— Связал меня и только после того, как вернул мне control, развязав... Спросил не болят ли руки. Звучит funny. — Малинин прижался к плечу Петра, вдыхая запах одеколона, который в данный момент его успокаивал. После чего он в шутку, или же из-за нервов сказал. — Какова твоя стратегия? Disarm соперника, чтобы тот провалился?

— Ты не провалился, Илья. Ты чемпион в моих глазах. Мы пройдём всё это вместе настолько, насколько это будет возможно. Мы переживаем многое на тренировках, в свободное время. Нас губят не только мысли, но и страх не оправдать ожидания кого-то. Будь лучшим для себя, этого достаточно.

Илья улыбнулся впервые за день: — Спасибо. С тобой... я могу всё.

Но ночь не закончилась на этом пике страсти. Петр почувствовал, как тело Ильи всё ещё дрожит — не от возбуждения, а от остатков эмоционального шторма. Он мягко повернул Илью к себе, прижимая ближе, чтобы тепло их тел слилось в одно. Комната, освещённая лишь мягким светом ночника, казалась уютным убежищем от внешнего мира: за окном тихо шумел ветер, приглушая все звуки Олимпийской деревни, а внутри витал запах их кожи — смесь мускуса, пота и лёгкого аромата шампуня Петра.

— Ш-ш, — прошептал Петр, проводя пальцами по волосам Ильи, расчёсывая их нежно, как будто успокаивая ребёнка. — Всё хорошо. Я здесь. Не думай ни о чём.

— Петь... я так устал. От всего этого pressure, от падений, от мыслей о нас. Но с тобой... с тобой everything seems simpler. Я не знаю, почему так, это сложно осознать.

Его голос был тихим, почти шёпотом, и Петр ответил лёгким поцелуем в висок, не торопясь, просто касаясь губами кожи. Они лежали так, переплетя ноги, руки Петра обнимали Илью за талию, поглаживая спину медленными, круговыми движениями. Кожа Ильи была тёплой, слегка влажной от недавнего пота, и Петр чувствовал, как его дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее.

— Расскажи мне что-нибудь хорошее, — попросил Илья, его пальцы лениво скользили по груди Петра, рисуя невидимые узоры. — О тебе. О нас.

Петр улыбнулся в темноте, прижимаясь ближе.

— Хорошо. Помнишь нашу первую встречу на тренировке? Ты смотрел на меня так, будто я — загадка, которую хочется разгадать. А я... я подумал: 'Этот американец — огонь, но под ним лёд, как у него получается так ловко балансировать на грани стихий, мне бы так же легко парить на льду'.

Он поцеловал Илью в шею, мягко, без спешки, губы задержались, оставляя след тепла. Илья вздохнул, расслабляясь полностью, его тело таяло в объятиях.

— Сейчас ты melted лёд внутри меня, Петь. Полностью. Теперь я могу гореть с новой силой на льду.

— Если ты расплавишь лёд и упадёшь, то я тебя поймаю, не переживай. — ответил Пётр, поцеловав Илью в уголок губ.

Они перешли к более интимным ласкам — не интенсивным, как раньше, а нежным, как шелест листьев. Петр скользнул рукой вниз, по бедру Ильи, но движения были лёгкими, исследующими, полными заботы.

— I want to feel you again, — прошептал Илья, поворачиваясь так, чтобы их тела прижались плотнее. — But already inside yourself, completely.

Петр, несколько смутившись от просьбы Ильи, вошёл в него, но медленно, ритм был неспешным, как колыбельная — толчки мягкие, глубокие, сопровождаемые тихими стонами и шепотом имён. Пётр делал все по наитию, стараясь быть нежным, он чувствовал, но не знал, почему именно этот парень, почему они сейчас в постели вдвоём, как такое получилось, ведь его взгляды на отношения между мужчинами были совершенно другими, его близкие совершенно бы не одобрили то, чем он занимается сейчас, но ему было это неважно, он думал лишь о том, как помочь Илье пережить этот момент, как успокоить того, к кому проявилась неожиданная симпатия, переросшая в нечто большее.

— Илья... мой Илья, — бормотал Петр, целуя его плечи, губы, глаза.

Каждый движение было актом утешения, создавая ощущение уюта, как будто они в коконе из одеял и тепла. Илья отвечал, его руки обвили шею Петра, пальцы запутались в волосах, и они двигались в унисон, не торопясь к пику, а просто наслаждаясь близостью.

Возбуждение нарастало постепенно, как рассвет, и кульминация пришла тихо, волнами удовольствия, которые смывали остатки боли. Они кончили во второй раз почти одновременно, с тихими вздохами, и Петр не отстранился — остался внутри, обнимая Илью, пока их дыхание не синхронизировалось.

— Ты в безопасности со мной, — шепнул Петр, укрывая их обоих одеялом. — Спи. Завтра новый день, нам нужно будет многое обсудить, но на этот раз я не уйду.

Илья кивнул, его глаза закрылись, и в этом моменте — в тепле тел, в мягком свете, в тишине — царил абсолютный уют, как будто весь мир сузился до их маленького убежища. Они заснули обнявшись, сердца бились в ритме, обещая, что провал — это не конец, а лишь пауза в их истории, впереди будет нечто большее, нужно лишь просто дождаться этого момента.