Глава 5. Операция ''Лихолесье''. (2/2)

— Боже, с вами двумя невозможно быть серьёзным! Это вообще ритуальный момент был!

— Да, ритуал оскорбления иммунитета, — пробормотал Дастин. — Отлично, теперь я умру от какой-нибудь болезни слюны.

Майк тяжело выдохнул, как будто мы были малыми детьми, которых он лично тащит через смысл бытия:

— Ребята… короче. Суть в том, что мы… друзья. И мы держим слово. Взрослым не рассказываем.

Он посмотрел на Оди. Очень мягко.

— Мы хотим найти Уилла. Ты можешь помочь?

Оди опустила взгляд. На секунду я подумала, что она снова уйдёт в себя. Но она подняла глаза.

И впервые сказала уверенно, тихо, но… будто в этом слове был вес.

— Да.

И после паузы:

— Уилл.

*** Я помню, что сначала просто смотрела на неё, не понимая, что происходит. В воздухе висело странное напряжение, такое густое, что казалось, его можно потрогать, сжать в руках. Даже лёгкое дыхание Дастина казалось слишком громким, его нервное шуршание одеждой отдавало эхом в этой странной тишине.

Оди медленно поднялась, не произнеся ни слова. Её движения были осторожными, будто каждый шаг мог что-то разрушить. Она направилась к столу, за которым мы обычно играли в «Подземелья и драконов». Я невольно последовала за ней взглядом, а потом мы, почти синхронно, пошли за ней.

Она села. Ладони аккуратно положила на стол, пальцы слегка сжаты. Глаза закрыты.

— Что она задумала? — спросил Лукас. Голос у него был тихий, почти дрожащий. Я поняла, что он сам боится, хотя старается не показывать.

Я наблюдала за Оди и ловила себя на мысли, что она не похожа на ребёнка. Она словно несла в себе что-то иное, что-то, что выходило за рамки её возраста. Как будто пережила слишком многое, и эта тяжесть была частью неё.

— Оди? — тихо позвал Майк, будто боялся спугнуть воздух вокруг неё.

Она открыла глаза. Она нашли фигурку Уилла — ту самую, выточенную криво, местами стертые грани от постоянных игр. Она держала её аккуратно, почти бережно, словно живую.

— Уилл, — сказала она.

Я ощутила, как в груди что-то оборвалось. Грудь сжало, дыхание ушло. Она знает его. Она действительно знает.

— Суперсила… — прошептал Дастин, будто это внезапно объяснило всё, хотя на самом деле ничего не объясняло.

Лукас раздражённо провёл рукой по лицу.

— Великолепно. Просто великолепно.

Майк сел рядом с Оди, почти на краю стула, словно боялся подойти слишком близко.

— Ты видела его? — спросил он тихо, осторожно. — В Лихолесьи? Ты знаешь, где он?

Оди не ответила. Вместо этого резким движением сбросила все фигурки со стола, будто они мешали ей. Доска громко щёлкнула о стол, когда она перевернула её на чёрную сторону — ту самую, на которой мы никогда не играли.

И она поставила фигурку Уилла на середину. Все замолчали. Даже дышать было страшно.

— Я не понимаю… — прошептал Майк.

Оди посмотрела на фигурку.

— Прячется, — сказала она.

Я нахмурилась, прижав пальцы к подбородку. Голова будто стала тяжелее, мысли плотно сплелись: «Он прячется… Но от кого?»

— Уилл прячется? — повторила я, чуть громче. — От кого?

Она покачала головой. Отрицательно. Но не как человек. Скорее как будто её тело подчинялось чему-то другому.

— От злодеев? — осторожно спросил Майк, наклоняясь ближе.

Оди снова отрицательно мотнула головой.

Мои ладони стали влажными. Комната будто сжалась, стены ползли внутрь, воздух давил грудь. «Если это правда… всё, что мы знали…», — думала я, не решаясь закончить мысль вслух.

— Тогда… от кого? — тихо спросила я.

И тут она взяла фигурку Демогоргона. Того, кого мы всегда ставили как самого страшного противника, «босса уровня, без шансов». Мы никогда не делали его главным в играх, называли просто «монстром».

Она поставила его рядом с Уиллом. Просто так. Как факт. Как будто это было правдой.

Лукас выдохнул со свистом, будто воздух вышибло из комнаты. Дастин схватился за голову, пальцы переплелись в кудрях:

— Ты хочешь сказать… что он… что там…

Я стояла, рука у подбородка, не от размышления, а чтобы не задрожать. Если это правда… То всё, что мы знали о мире, было ложью.

Оди подняла глаза на Майка. Смотрела долго. Слишком серьёзно для ребёнка. Я заметила, как её взгляд скользит по нам — по мне, по Дастину, по Лукасу — оценивает, решает, кто мы, и можно ли доверять.

Я сделала шаг ближе:

— Мы здесь, чтобы помочь. Мы не уйдём.

Она кивнула. Маленький, осторожный, но уверенный кивок.

Я села рядом, чуть ближе к ней, и шепнула:

— Мы найдём Уилла. Вместе.

Дастин слегка кивнул, Лукас выдохнул, будто немного расслабился. Майк положил руку на спинку стула, аккуратно, почти чтобы не пугать её.

— Уилл, — повторила Оди, глядя на фигурку.

— Да, — сказала я. — Мы не позволим ему быть одному.

Тишина повисла мягкой, но напряжённой в комнате. Каждое дыхание, каждый шорох — говорили одно: мы вместе. И дороги назад больше нет.

*** Утро началось тускло — как будто свет забыл, как быть ярким. Мы снова ввалились к Майку, и первое, что цеплялось в глазах, — плед на коленях Одиннадцать, то самое смятое серое одеяло, которое теперь казалось ей щитом. Хлопок двери в голове всё ещё звучал как пощечина, а её «нет» где‑то между шёпотом и грудным криком висел в воздухе и тянул за собой холод. Я плюхнулась на своё место на диване, села как обычно — развернулась, пыталась выглядеть круто — и, как всегда, ничего не вышло. Машинально вытащила сигарету; дым режет горло, но это лучший из всех вариантов. Ненастоящее спокойствие, но своё.

Оди сидела рядом, уже не в пледе, а в огромных спортивных штанах и свитере, которые болтались на ней, как будто человек спрятал в них целую жизнь. Она вертела в руках рацию: крутит ручку, кладёт, снова крутит — и все эти крутилки были для неё вроде счёта до десяти. Люди обычно пахнут после душа обычным — шампунь, мыло. Она пахла ещё и страхом — не паническим, а таким, который держится долго, как запах старины.

Комната была тусклой. Тот же желтоватый свет от лампы, который делает всё деревянным и мягким, но сегодня у него была вкрадчивая сталь. В воздухе жила решимость — детская, но не наивная: мы не собирались сдаваться.

— Просто скажем родителям, что у нас ещё клуб, — сказал Майк и произнёс это с такой ровностью, будто шлифовал командный тон по ночам. — Пару часов. Операция «Лихолесье».

Я посмотрела на него. Он держался так, будто балансировал на краю. В его глазах — шанс и страх. Мне это знакомо: люди, которые берут на себя то, что им не по силам, но делают это всё равно.

— Ты правда думаешь, что чудачка знает где Уилл? — хрипло спросил Лукас.

— Доверьтесь, — Майк мотнул головой. — Просто доверьтесь.

Я выпустила дым медленно, постаравшись, чтобы дыхание не дрогнуло. Внутри думалось: если кто‑то и верит этому ребёнку, так это я. Потому что у меня был повод не поверить школьной логике; у меня был лес в голове, скользкий и холодный от воспоминаний. Но я не собиралась это кричать. Я лучше сделаю, чем буду спорить.

— Боеприпасы принёс? — спросил Майк у Лукаса, чтобы сменить тон, чтобы стукнуть по панике инструментом.

Лукас вздрогнул и полез в свой рюкзак как в сундук старого воина: бинокль, армейский нож — будто он уже видел себя в антураже. Был там и молоток, и плотно свернутый камуфляж. И, что забавно и глупо одновременно, рогатка — до сих пор не верю, что это наш арсенал. Я смотрела и думала: кто из нас реально готов, а кто просто купил себе роль.

Дастин, как всегда, решил подписаться на комедийную линию: вывалил на стол гору съестного — батончики, ириски, печенье, вафли. В его рюкзаке всегда было «на случай праздника». Я усмехнулась.

— Ты серьёзно? — пробурчал Лукас, на грани между раздражением и страхом.

— Нам нужно зелье для выносливости, — гордо произнёс Дастин, уже жуя вафлю. — И вообще зачем оружие — у нас есть она! — он ткнул пальцем в Оди, как будто это окончательный аргумент.

Мне хотелось дать ему пощёчину и обнять одновременно. Он так мило беспечен, что иногда хочется его трясти. Но тут не время.

— Она лишь дверью хлопнула, — фыркнул Лукас, и в голосе звучало меньше презрения, больше непонимания.

— Силой мысли! — подхватил Дастин. — Представь, какие штуки она может!

Я глянула на Оди. Она и не думала показывать фокусы. Она была слишком уставшая для спектакля. И мне эта мысль стала холоднее любого дождя.

В ответ я встала. Без слов. Рюкзак сам открывался, как-то на автомате: вода, аптечка, фонарик, рация — всё ровно и без драмы. Я старалась не смотреть на их глаза, но знала, что видела: надежду, которую они прятали за шутками, и испуг, который не стыдно было бы показать.

Когда я вынула маленький чёрный пистолет, который Хоппер отдал мне «на всякий случай», воздух в комнате как‑то остановился. Я держала его не с азартом, а с тем спокойствием, которое приходит с пониманием цены решения.

— Это — на очень крайний случай, — сказала я. Мой голос был ровным, как режущий инструмент. — Там должно быть минимум трое из нас при смерти, ясно? Я стрелять по приколу не стану. И вы — не трогайте его, особенно ты, Дастин.

Дастин на секунду остолбенел, рот у него открывался, закрывался, но он промолчал. Я не хотела, чтоб он вставлял глупые «но». Это не театр.

Пистолет — странная гарантия, но это гарантия. Когда отец учил меня нюансам тяжёлых решений, он не говорил о морали. Он говорил о том, что иногда нужно сделать то, что отражается потом в зеркале долгими светлыми ночами. Я понимала: это не про меня, быть убийцей. Это про то, чтобы дать шанс всем вернуться домой.

— Чарли, — Майк сказал тихо, — ты можешь спрятать это? Мама не должна увидеть.

Я кивнула. Достала сигарету обратно изо рта, молча положила оружие в рюкзак, закрыла карман. Сделала вид, что ничего не было. Это наш секрет, и я не стану действовать иначе.

— Ребята, — крикнула сверху мама Майка, — пора в школу!

Голос его мамы — тёплый, но в нём просачивалась та самая повседневность, от которой мы откланялись в ночь поиска. «Ребята, пора в школу!» — и мир требовал привычного.

Мы хватали куртки. Я подтянула рюкзак, проверила, что пистолет спрятан. Это не то, чем хочется хвастать, но в этом был мир — несовершенный, но наш.

Майк кинул мне короткий взгляд: там была и тревога, и благодарность. «Спасибо», — шепнул он почти без звука.

Я ответила взглядом, не словами. Иногда взгляд говорил больше. Особенно когда слова были для других вещей: для шуток, для обмана, для шрамов, которые не заживут полностью.

Когда мы шли по лестнице, сердце в ушах билось громче, чем обычно. Это не было адреналином ради риска. Это было страхом за друга, и неподдельным пониманием — не сломаться, кем бы ты ни был.

Оди сидела тихо, и в её глазах что‑то светилось — не от света лампы, а от того, что она поняла: её не оставят. Я знала, что если она хоть раз кивнёт мне потом ночью, я буду слышать это как обещание.

— Мы должны найти Уилла, — сказала я почти шёпотом, чтобы только они услышали. — И мы сделаем это серьёзно.

Никто не ответил — не потому, что был не согласен, а потому, что слова в этой комнате были лишними. Мы знали дорогу. И у нас был план. И, чёрт, у меня была сигарета в руке, и пистолет в рюкзаке — и это было всё, что оставалось, чтобы держать себя в мире.

Мы вышли на улицу. Улица пахла мокрой землёй и железом. Велосипеды ждут. Ночью лес шумел в голове, как дикое море. Я крутанула педали — и с каждой минутой ехать становилось легче. Страх оставался, но был уже не одинокий. Мы ехали вместе. И это — тоже было поддержкой.