Глава 4. После того, как он исчез. (2/2)

Он подошёл к тумбочке. Достал фотографию. Нашу. Где мы все стоим рядом с новыми велосипедами, улыбаемся, как будто мир когда-то был проще. Он подал фотографию девочке.

Она посмотрела. Долго. Слишком долго. И кивнула. На Уилла.

У меня в горле что-то стянулось.

— Она знает его, — повторил Майк.

— Как? — Дастин говорил осторожно. Почти мягко. — Ты… ты видела его? Где?

Девочка не ответила.

Я подошла чуть ближе. Не слишком. Чтобы не напугать.

— Эй… — сказала я тихо. — Всё в порядке. Никто здесь не причинит тебе вреда. Мы просто… хотим помочь.

Она моргнула. Медленно.

Лукас фыркнул:

— Супер. Она молчит. Мы ничего не знаем. И ты притащил её сюда. В свой дом. В комнату. Майк, ты вообще думаешь головой?!

— Думаю, — отрезал Майк.

— Да ну? — Лукас шагнул ближе к девочке. — Тогда пусть скажет. Где Уилл? Ты знаешь, где он?

Он дотронулся до её плеча.

И это выглядело… неправильно. Слишком грубо. Слишком давяще. Я шагнула вперёд:

— Лукас, хватит.

— Нет, — он не оглянулся. — Если она в курсе — пусть скажет. Уилл пропал. И мы тут играем в молчанку? Серьёзно?!

— Лукас, отойди, — сказала я уже жёстко. И чувствовала, как под кожей поднимается что-то похожее на страх или гнев — я не различала.

Но девочка просто сидела. Смотрела. Не моргала.

— Может, она не может говорить, — сказала я. Это было первое, во что я действительно верила.

— Или не хочет, — отрезал Лукас. Он снова дёрнул её за плечо. — Так скажи! Скажи хоть слово!

И в этот момент воздух изменился. Не звук. Не свет. Воздух. Как в грозу, когда молния ещё не ударила, но уже дошла до кожи.

Дверь.

Закрылась.

Сама.

Хлопок был глухим, коротким. Не резким — тяжёлым. Я вдохнула слишком резко, дыхание сорвалось.

Лукас обернулся. Дёрнул ручку. Она не открылась. Он дёрнул сильнее. Щёлкнул замок.

Сам.

Я почувствовала, как волосы на руках встали. Девочка стояла. Плед упал на пол. Из носа стекала тонкая полоска крови. Она не плакала. Просто смотрела.

— Нет, — сказала она.

Голос тихий. Но от него в груди стало пусто. Мы стояли. Никто не двигался. Даже воздух не двигался.

— Она… — Дастин выдохнул. — Она… так закрыла дверь. Она…

— Телепатия? — Лукас говорил, но слова у него дрожали. — Ты хочешь сказать, что она… что она…

Я не знала, что думать. Не знала, что чувствовать. Но знала другое. Она не опасность. Она — испуганный ребёнок с чем-то чудовищным внутри.

Я медленно подняла руки, как будто могла заговорить без слов.

— Всё в порядке, — сказала я ей. — Мы не будем кричать. Мы не будем давить. Просто… мы хотим понять. Хорошо?

Она смотрела на меня. На меня, а не на Майка. И это странно согрело. Или обожгло. Я не поняла.

Она кивнула. Едва заметно. Майк выдохнул так, будто держал этот вдох несколько часов.

— Оди говорит, что взрослые — опасность. — сказал Майк.

— Оди? — переспросил Дастин. — Это что, её имя?

— Одиннадцать, — Майк показал на её запястье на котором было тату «011». — Оди — сокращённо.

— И ты ей поверил? — Лукас всё ещё не отступал, но голос стал ниже. — Сразу?

Я сказала:

— Я бы тоже не доверила взрослым. Если бы меня нашли одну. В лесу. В дождь.

Лукас замолчал. Дастин тихо сказал:

— Нам надо решить, что делать.

Я посмотрела на девочку. Она смотрела на фотографию. На Уилла. И в её глазах была такая тяжёлая, усталая тоска, что я почувствовала, как у меня внутри будто что-то ломается.

Я сказала:

— Мы не бросим его. Ни его. Ни её.

Тишина была не пустой. Она была выбором. И назад пути уже не было.

*** Я писала стихи с детства. Не вслух, конечно. Я никогда не могла сказать их — потому что если сказать, будет слишком… реально.

Поэтому они просто жили в тетрадях, которые я прятала как преступление. Под матрас, между страниц книг, в ящики, куда даже я сама иногда не могла потом добраться. Если кто-то нашёл бы их — всё бы кончилось.

Меня бы просто… увидели. А это хуже, чем любая контрольная, хуже, чем родительские вопросы, хуже, чем тишина за обедом.

Половина этих стихов была про Стива. Ну… не про него, прям не про него. Не имена, не «я тебя люблю» — я не сумасшедшая. Он был в них как… свет. Как когда солнце цепляется за стекло автобуса и ты не понимаешь, откуда приходит тепло. Как шум в голове перед тем, как ты поймёшь, что улыбаешься. Он был там как след, а не слово.

Я писала о ветре, о серых утрах, о каком-то смешном звуке на лестнице, и это всё было о нём. Иногда мне казалось, что если я запишу то, что чувствую, где-то там, в другой комнате, он вдруг остановится на секунду и… почувствует.

Смешно, да? Я знаю.

Но стихи были моим способом дышать. Когда дома всё слишком громко, когда внутри всё слишком тесно, когда кажется, что мир огромный, а ты маленькая до прозрачности.

Я писала ночью, когда лампа гудит тихо-тихо, а за окном фонарь делает всё золотым и немного нереальным. Там я могла быть мягкой. Могла быть просто — я. Не дерзкой, не удобной, не той, что всегда делает вид, что ей всё понятно.

На бумаге я была честной. Иногда глупой. Иногда сильно чувствующей. Но настоящей.

И это было страшнее всего. Стихи были моим тайным сердцебиением. Если кто-то нашёл бы их — они нашли бы меня. И я не знала, выдержала бы это или нет.