Часть 10 (2/2)

— С Нилу я не особо хочу видеться, — пояснил он, стараясь говорить мягче. — Она с бабушкой была близка. У нас с ней просто хорошие отношения. Пару раз сопровождал её на мероприятия по просьбе бабушки и, как представитель Академии, помогал театру с документами.

— Хайтам, это и называется дружба. Я думаю, она тоже хочет тебя увидеть. Пойдём, сходим.

Аль-Хайтам смотрел на него — на это оживлённое, полное надежды лицо, на глаза, которые снова сияли, как в Академии, когда он приходил к нему с какой-нибудь безумной идеей. Он вздохнул, и это был не раздражённый, а скорее уступчивый вздох.

— Хорошо. Сходим.

Лицо Кавеха озарилось такой яркой, безоговорочной радостью, что Хайтам слегка засмущался от активности. Старший не унимался.

— Только так как я приглашаю, я нам билеты оплачу.

На этот раз удивление Хайтама было уже неподдельным. Его брови взлетели вверх. Но спорить не было ни сил, ни, чего уж греха таить, желания. Он видел, как важно для Кавеха это — чувствовать себя не должником, а тем, кто может что-то дать.

— Ладно, — прикрыл глаза в знак одобрения.

С этим Кавех, окончательно просиял, подхватил свою драгоценную бутылку и направился на кухню, наверное, чтобы найти для неё достойное место. Аль-Хайтам же остался в прихожей, глядя на закрытую дверь своего кабинета. Мысль о необходимости в другом человеке рядом была странной, но манила сильнее и сильнее.

***

Вечер, на который они условились, наступил в пятницу. Кавех провёл весь день за подготовкой к небольшой поездке в Порт-Ормос, чтобы осмотреть площадку для будущих шлюзов. Утро он провел за распределением личного бюджета, даже пришлось потревожить работающего из дома Хайтама — выбрать рабочее место Кавеха. Они долго спорили о том, где будет находится стол, какой более практичный, а какой подойдет под интерьер. Итог остался безуспешный: Кавех был вышвырнут из кабинета после слов «Ты не разбираешь, что красивое, а что отвратительно!» После архитектор занялся работой. Солнце клонилось к закату, когда творец, чуть не забыв ключи, вылетел из дома. Первым делом он заскочил на Базар, где ему улыбнулась удача: по счастливой скидке он приобрёл билеты на театрализованное представление. Довольный собой, Кавех углубился в пёстрые ряды Улицы Сокровищ. Он перемерил с десяток рубашек, пока не нашёл идеальную — молочного цвета, с мягкой шнуровкой на груди. Затем его внимание привлекла лавка с безделушками, откуда он вышел с парой забавных брелков для сумки, новым скетчбуком и маленькой, но изящной вазой для обеденного стола. Возвращался домой он абсолютно счастливый, с лёгкой усталостью в ногах и абсолютно пустым кошельком.

В прихожей его встретил тёплый, соблазнительный аромат поджаривающегося хлеба, смешанный с чесноком и чем-то острым. С кухни доносился негромкий, размеренный стук ножа о разделочную доску — ритмичный, точный, без суеты. Кавех в предвкушении быстро сбросил туфли, оставил бумажные пакеты на диване и направился на звук.

— Я дома! — крикнул Кавех.

Аль-Хайтам стоял у столешницы, спиной к входу. На нём была тёмная домашняя майка, и лопатки под тканью двигались спокойно, по мере того как он рубил что-то мелкое. На сковороде на плите золотились ломтики багета. Рядом, в ступке, уже лежала пастообразная масса из чеснока, оливкового масла и щепотки крупной соли. Но главное — на маленькой тарелке дымилась ещё одна смесь: тёмно-красная, с блестящими маслянистыми прожилками и зёрнышками острой паприки.

— Ты ужин для нас делаешь? — произнес игриво Кавех.

Хайтам обернулся, держа в руке нож. Его взгляд был обыденным, будто он готовит каждый вечер.

— Ты опоздал на сорок минут. Я начал, чтобы вовремя лечь спать. Гренки почти готовы. Соусы, — он кивнул на тарелку и ступку, — базовые. Острый — на основе аджики и копчёной паприки. Зелёный — чесночно-травяной.

— Спасибо, — выдохнул Кавех, чувствуя, как по его шее разливается краска.

Он довольно улыбнулся, задержавшись взглядом на Хайтаме, который уже переворачивал гренки, и отправился в прихожую разбирать сумки. Бумажные пакеты с Улицы Сокровищ манили, и он, как ребёнок, не удержался — тут же стянул через голову рубашку и облачился в новую. Ткань приятно холодила кожу. Он покрутился перед зеркалом в прихожей, довольно хмыкнул и босиком прошлёпал обратно на кухню.

— Хайтам, — позвал он, останавливаясь в дверном проёме и чуть откидывая плечи назад, чтобы шнуровка смотрелась выигрышнее. — Посмотри.

Аль-Хайтам обернулся. В руке он держал тарелку с готовыми гренками. Его взгляд скользнул по фигуре Кавеха — от босых ступней до чуть растрёпанных волос — и остановился где-то в районе шнуровки ровно на секунду. Потом он поставил тарелку на стол.

— Лучше бы купил продукты.

— Вот видишь, — он сделал шаг вперёд и покрутился вокруг своей оси, позволяя ткани облегать фигуру, — ты опять не понимаешь, что такое прекрасное. Это же искусство, а не блуза!

— Ты прекрасен в ней, Кави, — ответил Хайтам.

Голос был ровный, холодный, будто он сообщал погоду за окном. Зеленые глаза смотрели совершенно спокойно, без тени насмешки, но и без тени того тепла, которое Кавех надеялся увидеть. Его сбило с толку, потому что было похоже на издевательство, настолько идеально ровное, что не подкопаешься. Кавех прищурился и ткнул пальцем в сторону Хайтама.

— Вот ты так всегда, — сказал он с вызовом и быстро вышел из кухни, чувствуя, как горит шея.

В прихожей он шумно выдохнул. Схватив пакеты и рубашку, направился к себе в комнату. Разобрал покупки и переоделся в домашнюю одежду. Аккуратно прихватив вазу и букет из цветов скорби, он вернулся на кухню, где Хайтам уже закончил с едой. Он стоял у раковины и мыл сковороду. Кавех, не говоря ни слова, протиснулся к нему, задев локтем, чтобы поставить вазу под кран.

— Подвинься, — буркнул он, наливая воду.

Кавех воткнул сухие стебли в воду, расправляя их, как поймал на себе взгляд. Хайтам мягко смотрел на цветы.

— Зачем купил? — спросил Хайтам, возвращаясь к сковороде.

— В этом доме не хватает живости, будто здесь никто не живет.

Кавех перетащил тарелки с гренками, соусы и всё остальное в гостиную, на низкий столик у дивана. Потом достал из шкафа бутылку фонтейнского вина и два бокала. Старший ловко открыл бутылку, разлил вино по бокалам. Хайтам вышел из кухни, вытирая руки полотенцем, и убрал наушники в чехол, повесив на спинку кресла.

— Садись уже, — Кавех кивнул на диван, усаживаясь сам и поджимая под себя ногу. — Заслужил. Гренки твои пахнут божественно.

— Не забывай, кто хозяин дома, — ровно заметил Хайтам, опускаясь рядом.

Кавех скорчил рожицу в ответ, но тут же забыл о шутке — поднёс к губам бокал, сделал глоток. Вино обожгло крепким теплом, которое тут же разлилось по телу, размягчая узлы усталости в плечах.

— Ого, — выдохнул он, разглядывая бокал на свет. — Оно… крепче, чем я думал. И вкусное.

— Выдержка в дубовых бочках минимальна, но техника ферментации, видимо, подразумевает высокое содержание спирта, — ровно проговорил Хайтам, изучая этикетку с таким видом, будто расшифровывал древний манускрипт. Он сделал медленный глоток, и Кавех проследил взглядом, как дергается кадык младшего. — Приятное послевкусие. Ты хорошее выбрал.

Похвала — сухая, почти протокольная — почему-то согрела сильнее, чем вино. Кавех потянулся за гренкой, щедро макнул в острый соус и откусил. Вкус взорвался на языке: хруст, аджика, обжигающая сладость паприки. Он прикрыл глаза от удовольствия.

— Архонты, это невероятно, — простонал он с набитым ртом. — А еще надо было две бутылки брать. Одной точно мало.

— Одна бутылка содержит более шести стандартных порций алкоголя, — привычно отозвался Хайтам. Слова лились чуть медленнее, будто между мыслью и речью появилась крошечная, тягучая пауза. — Этого достаточно для умеренного эффекта.

— Зануда ты, — Кавех махнул рукой, и жест получился шире, чем он планировал.

Он щедро долил им обоим, себе — чуть выше воображаемой отметки «разумно». Хайтам не возражал, только следил, как жидкость плещется о тонкие стенки бокала. Его лицо оставалось бледным, лишь кончики ушей, освобождённые от наушников, тронул слабый розовый оттенок. Парень отломил кусочек гренки, повертел в пальцах, но есть не стал. Он смотрел куда-то в пространство над бокалом Кавеха, и глаза его приобрели то самое выражение — отстранённое, но напряжённое, будто он мысленно разбирал сложную головоломку.

— В Академии сейчас все только об этом и говорят, — начал он. — Профессор Хараватата задал своим студентам задачу. С символом в восточном секторе пустыни. Там есть повторяющийся символ — Исследователь пальцами отрисовал трёхлучевую спираль, вписанную в неравносторонний треугольник.

Кавех отпил ещё вина, чувствуя, как сладость разливается по груди.

— Не похоже на обычные рисунки пустынников?

— Верно, — Хайтам наконец отправил гренку в рот, прожевал, будто не замечая вкуса. — Он не совпадает ни с иконографией Царя Дешрета, ни с более древними культами. Но его распределение… — он сделал паузу, подбирая слово, и пауза вышла длиннее, чем обычно, — не связано с поселениями. Профессор озадачил этим всех — и студентов, и коллег.

Кавех представил эти спирали, выбитые в камне, повторяющиеся вдоль исчезнувших троп. В его голове, уже приятно шумящей от вина, картинка сложилась сама собой.

— Так, — он оживился, подаваясь вперёд и чуть не расплескав вино. Бокал опасно качнулся, но устоял. — Что если это схема? Условные знаки для караванщиков.

Хайтам кивнул медленно.

— Продолжи мысль.

— Смотри, — Кавех поставил бокал на столик, чтобы жестикулировать свободнее. — Ты сам сказал — не с поселениями. Между ними же тоже нужно передвигаться. В пустыне же нет указателей. А если какой-то умный древний нарисовал систему: вот эта спираль значит «здесь поворот к оазису», а эта — «осторожно, соляные топи». Или «вода через полдня пути», — он говорил с жаром, увлекаясь собственной идеей. — И треугольник же неравносторонний. Может, это указание направления? Длинная сторона показывает, куда идти. Или где опасность.

— Молодец, — сказано было так, будто Кавех только что выдал решение вековой загадки. — Мы так же думаем. Однако есть проблема: надписям не более восьмисот лет, это сравнительно новое время, когда уже существовала письменность.

Кавех задумался. Он сел, спустив ноги на пол, и его пальцы двигались сами собой — перебирали невидимые варианты, рисовали в воздухе формы, отбрасывали неподходящее.

— Письменности же знали только... — начал он медленно, проговаривая мысль вслух, будто вытаскивал её откуда-то изнутри, ощупывал со всех сторон, — учёные, торговцы, писцы. А в пустыне кто ходил? Отшельники-наемники, погонщики, бедные люди. Многие из них читать не умели вообще.

Он сделал паузу, хватаясь за новую нить. Глаза его блестели — от вина, от увлечённости, от того, как интересно было складывать эту мозаику.

— И ещё дети не умеют читать, — Кавех подался вперёд, опираясь локтями о колени. — К тому же символы выглядят слишком понятными. Значит, их рисовали специально такими, чтобы любой дурак понял. Чтобы не надо было объяснять, не надо было переводить с языка на язык.

Он вдруг щёлкнул пальцами, поймав ускользающую мысль.

— Три спирали! Я точно помню, три спирали рисовали, когда рассказывали про зыбучие пески.

Слова вырвались наружу раньше, чем он успел их поймать, и теперь было поздно. Кавех откинулся на спинку дивана и переплел руки, избегая паники от воспоминаний.

— Хорошая идея, — Хайтам отпил еще глоток. — Я завтра предложу от твоего лица. Такое вроде никто еще не высказывал.

Кавех зажмурился на секунду, мотнул головой, отгоняя видение. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он вынырнул из своих глубин, уцепившись взглядом за Хайтама. Тот сидел в наклоне к столику, опираясь рукой на коленку, держал бокал и смотрел в окно, за которым уже выключили огни.

— Хайтам, — голос Кавеха прозвучал чуть хрипловато, но он постарался придать ему беззаботную лёгкость. — А расскажи, как стал секретарем.

Хайтам хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки. Он сделал ещё глоток, позволяя вину согреть горло, и заговорил.

— Все началось с того проекта. Оформил отчёт, расшифровки, анализы. Защитил и думал, на этом всё. Но через неделю меня вызвал к себе Азар. Оказалось, исследование зацепило. Он сказал, что это лучшая работа по региону за последние лет двадцать.

— Ого, — выдохнул Кавех, вцепляясь в его историю. Он смотрел на Хайтама, на его губы, на спокойные руки, держащие бокал.

— Не «ого», а закономерность, — машинально поправил Хайтам, но без обычной резкости. — Меня пригласили на временную ставку в архив. Систематизировать данные. Я согласился, потому что платили, и это было тихо, — он чуть скривил губы. — Потом одна экспедиция застряла с отчётами, не могли свести хронологию и артефакты. Меня попросили помочь, я сделал за три дня то, с чем они бились месяц. После этого предложили постоянную должность младшего писца. Ну, а дальше — цепочка. Исследование языков, дешифровка, награда от Академии, место секретаря.

Он допил бокал и тут же, без паузы, налил себе ещё немного, игнорируя свою же недавнюю лекцию об умеренном потреблении.

— Так ты только и делал, что читал и работал? Всё это время?

Хайтам кивнул, глядя в бокал.

— В основном.

Кавех всё ещё не мог успокоится, теребил шнурок от штанов, разглядывал поблескивание света в вине. Боль от смерти отца и игнорирования матери не проходила, как бы он не бежал от этих мыслей. Старший краем глаза наблюдал, как Хайтам потрясывает уже пустую бутылку вина.

— Хайтам, — тихо спросил он, не поднимая глаз от своих пальцев. — А ты, как себя чувствуешь после смерти бабушки? Ты не винишь себя, что не смог спасти ее, например?

Аль-Хайтам, собиравшийся сделать глоток, замер. Он осторожно повернул голову и посмотрел на Кавеха. Взгляд его был пристальным, изучающим — он явно пытался угадать, откуда у того такие мысли, какой тёмный омут они сейчас задели. Несколько секунд он молчал, взвешивая, стоит ли отвечать, и если да, то насколько честно. Потом, видимо, решился.

— Бабушки нет. Сначала я не принимал этого и не верил, будто просто не захожу к ней в гости. Тогда я заперся в доме на две недели, не выходил совсем. Целыми днями читал книги, что забрал из ее дома. У неё в книгах были пометки на полях. Иногда она вкладывала внутрь небольшие зарисовки. Там даже был мой портрет...

Кавех слушал, и внутри у него всё сжималось от болезненного, щемящего узнавания. Он слышал в словах Хайтама эхо собственной тоски, собственного страха, собственного одиночества, которое преследовало его все эти годы. Хайтам чувствовал тоже самое. Не отдавая себе отчёта, движимый порывом утешить и быть утешенным, Кавех подался вперёд. Его рука уже потянулась к плечу Хайтама, чтобы обнять, прижать к себе.

Но Хайтам, заметив это движение, перекрыл руками путь.

Рука старшего, так и не коснувшись, застыла в воздухе, а потом легла на спину дивана. Они смотрели друг на друга — двое ошарашенных, пьяных, испуганных людей, которые с каждым днем глубже заглядывали друг другу в самые тёмные уголки души и не знали, что теперь с этим делать.

Тишина звенела в голове.

Первым не выдержал Хайтам. Он отвёл взгляд, провёл рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее, и произнёс, стараясь вернуть голосу привычную ровность:

— У меня есть и твои книги.

— Что? — Кавех моргнул, выныривая из оцепенения.

— Книги из Академии, что ты читал, подмечал важные моменты и добавлял отсебятины, — пояснил Хайтам, и его тон стал чуть более естественным, цепляясь за спасительную конкретику.

— Ты... ты что, украл книги из Академии? — вырвалось у него. В голосе звучало такое неподдельное, детское удивление, что напряжение между ними слегка спало.

Хайтам фыркнул — коротко, но вполне искренне.

— Их всё равно списать хотели, — он позволил себе лёгкую, кривоватую улыбку. — Кто-то на полях исписал больше текста, чем сам автор, и выводил все доказательства, что давали на самостоятельное решение. Выбрасывать такое — преступление.

Кавех смотрел на него, и до него медленно доходил смысл сказанного. Хайтам хранил его книги все эти годы, его заметки на полях, часть его самого.

— Хайтам, — только и смог выдохнуть он. И тут же, словно боясь, что эта хрупкая, тёплая ниточка оборвётся, выпалил: — Покажешь?

Хайтам посмотрел на него. На его раскрасневшиеся от вина щёки, на блестящие, влажные глаза, на эту детскую, жадную надежду во взгляде, и кивнул.

— Пошли, они у меня в комнате.

Хайтам поднялся — чуть покачиваясь, но стараясь держать спину прямо — и вышел из гостиной. Кавех проводил его взглядом, полным предвкушения, и попытался встать следом. Он сделал шаг, запнулся о край ковра и, взмахнув руками, как неуклюжая птица, рухнул на пол. Из коридора донёсся звук — тихий, сдавленный, но совершенно отчётливый смех.

Кавех выпучил глаза, приподнявшись на локтях, и уставился в сторону соседа. Хайтам стоял в проёме, прикрыв рот ладонью, а в уголках глаз блестели предательские искорки. Он поймал взгляд Кавеха и попытался принять невозмутимый вид — безуспешно.

— Ты... — выдохнул он. — Ты что, умеешь смеяться?

— Извини, — сказал он, и голос его звучал подозрительно ровно, — твоя неуклюжесть меня рассмешила.

Он сделал шаг вперёд и протянул Кавеху руку, чтобы помочь подняться. Кавех, всё ещё не до конца веря в то, что только что видел и слышал, ухватился за его ладонь. Пальцы Хайтама были тёплыми и сухими, хватка — крепкой и надёжной. Он рывком поднял его с пола.