Часть 11 (1/2)

Аль-Хайтам подошёл к нижнему ящику массивного деревянного шкафа, опустился на корточки и потянул на себя створку. Внутри, поверх аккуратных стопок каких-то старых отчётов и потрёпанных фолиантов, лежал целый ряд книг. Только тогда, словно из тайника, достал три книги по архитектуре.

— Садись, — кивнул он на кровать.

Кавех послушно опустился на край, наблюдая, как Хайтам несёт книги и садится рядом, протягивая их ему. Верхняя оказалась старой, потрёпанной — «Основы архитектурной композиции». Его любимая книга с первого курса. Та самая, которую он перечитывал несколько раз, чьи поля испещрял заметками, словно вёл диалог с автором. У него до сих пор хранилась её копия, купленная позже.

— Это же... — выдохнул он, проводя пальцами по корешку.

Две другие были уже более узкой направленности. Одна о построении мостов, весь испещрённый его расчётами на полях. Вторая — редкое издание о светотени в архитектуре, о том, как игра света может преобразить пространство.

— Вот это моя любимая, — Кавех с благоговением погладил первую книгу. — А вот эти... — он наморщил лоб, пролистывая вторую, — я даже не помню, что читал их. — Он открыл её наугад, пробежал глазами по своим заметкам и хмыкнул. — Слушай, а как ты вообще узнал, что это я помечал?

Хайтам с выдохом откинулся на кровать спиной. Матрас просел под ним, и Кавеха слегка толкнуло вверх.

— Почерк. Твой узнаю всегда, невозможно читать эти размашистые буквы, — он сделал паузу. — И потом на некоторых страницах есть рисунки с тобой.

Кавех повернулся, и тут же утонул в чужом взгляде — тёплом, спокойном, проникающем куда-то глубоко внутрь. И в этом взгляде не было ни обычной холодности, ни насмешки — только пьяное внимание. Сердце пропустило удар. Кавех вернул взор на книгу.

— Я тут такой умный был, — ткнул он пальцем в какую-то запись, стараясь отвлечься, — аж сам себя не узнаю. «Арочной конструкции можно распределять нагрузку не только вертикально, но и...» — он прочитал вслух и присвистнул. — Архонты, я вообще помню, как я до такого додумался? И главное — объяснил же! Доходчиво!

Он перелистнул ещё пару страниц и вдруг залился смехом, ткнув пальцем в небольшой рисунок на полях. Там, рядом с каким-то неразборчивым пассажем автора, красовалась карикатура: глупая мордочка с высунутым языком и подписью «Я тупой, объясните кто-нибудь».

— А вот здесь я уже ничего не понял, — Кавех повернулся к аль-Хайтаму, показывая рисунок. — Глянь, что написал автор, — он ткнул в текст, — и что нарисовал я.

Хайтам ничего не ответил. Кавех демонстративно вздохнул и опустился рядом, подняв над ними книгу. Младший ухмыльнулся, прочитав, и устало откинул голову назад, прикрыв глаза.

Архитектор некоторое время наслаждался своим творчеством, пока не наткнулся на до боли знакомый разворот книги — часть, которую писала его мать. Там не было ни одной пометки от Кавеха: ни забавных рисунков на полях, ни возражений авторам, ни восторженных восклицаний. Чистые, нетронутые страницы — будто он боялся к ним прикоснуться. Видимо, тогда он настолько ненавидел её за поступок, что даже не позволял себе вступать в диалог с её мыслями.

— Эй, ты спишь? — старший ткнул Хайтама в предплечье.

Младший дремал, алкоголь начал действовать, отяжеляя разум. Кавех заглянул ему в лицо, стараясь расположить взгляд между рукой и щекой второго.

— Нет, — отозвался тот. Голос звучал глухо, сонно, но в нём не было раздражения — только усталая готовность слушать.

— Смотри, — стеснительно начал Кавех. Он провёл пальцем по заглавной странице. — Эти главы писала моя мама, когда я был совсем маленький.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Она такая талантливая была. Ты не представляешь. Её проекты... они будто дышали. Я бы хотел посмотреть в Фонтейне на её проекты. Те, что она сделала уже там. Интересно, она всё так же любит большие окна и внутренние дворы с фонтанами? Или её стиль изменился?

Он говорил, и каждое слово давалось с трудом, но остановиться уже не мог — плотину прорвало.

— Папа как-то говорил... — голос дрогнул, Кавех сглотнул, пытаясь прогнать ком в горле, — если я буду хорошо себя вести, если буду хорошо учиться, если буду послушным, то мама... — голос окончательно сорвался, слезы потекли сами собой, обжигая щеки.

Аль-Хайтам убрал руку с лица, открывая глаза. Сон прошел — он смотрел внимательно, хоть взгляд и оставался затуманенным алкоголем и сонливостью.

— ...будет гордиться мной, и мы вместе построим что-нибудь, — выдохнул Кавех, и слова словно шли рекой — будто они были заучены много лет назад как речь, которую он репетировал перед сном, мечтая о дне, когда это наконец случится.

Всхлипы мешали договаривать концы слов, дыхание сбивалось, и Кавех спрятал лицо в ладонях, будто пытаясь удержать себя от окончательного распада.

— Я мечтал... — глухо, сквозь пальцы, — что это будет мой дом, настоящий, для моей семьи. Не какой-то там очередной проект для богатого заказчика, а моё. Понимаешь?

Он всхлипнул, но продолжил, будто боясь, что если остановится — больше никогда не сможет это выговорить:

— Мечтал, как они будут приходить ко мне в гости. Я буду их угощать моими любимыми печеньями — теми, что папа покупал на базаре по праздникам, с орехами и мёдом. Представлял, как мама сядет в кресло у окна и скажет: «Кавех, у тебя тут уютно. Ты молодец». Как папа будет сидеть напротив и улыбаться своей доброй улыбкой...

Он замолчал на несколько ударов сердца.

— Сейчас у меня ничего нет. Папа умер. Мама уехала. Дом так и не построен. Семьи нет. Вообще никого нет.

После долгой паузы он убрал руки от лица и повернул голову в сторону соседа. Красные, опухшие глаза, мокрые дорожки на щеках, дрожащие губы — Хайтам видел его таким не впервые.

— Хайтам, — голос звучал хрипло, надрывно, по-детски беспомощно, — я себя плохо вёл? Меня Архонты так решили наказать? Зачем я предложил отцу участвовать в том турнире? Если бы не я, он был бы жив. Он же не хотел сначала, говорил, что немолодой уже для таких состязаний. А я ныл, просил, говорил, что у друзей отцы участвуют, что мне стыдно... — голос сорвался в новый всхлип. — Я убил его. Своими руками. Своей детской глупостью.

Он зажмурился, но слёзы всё равно просачивались сквозь ресницы. В комнате повисла тишина.

— Ты не убивал, — начал младший. — Он сам принял решение участвовать в турнире. Ты мог просить, ныть, уговаривать — но последний шаг сделал он. Взрослый человек, который отвечал за свои поступки.

— Но если бы не я...

— Если бы не ты, он мог бы умереть под колёсами повозки на следующий день. Или от болезни через год, — перебил Хайтам. — Люди уходят не тогда, когда мы их отпускаем. И не тогда, когда мы делаем ошибки. Люди уходят, когда приходит их время. Это не зависит от того, насколько сильно мы их любим или насколько глупо себя вели. Ты не властен над временем, Кавех. Отец умер, потому что час настал. А ты остался жив — значит, твой час ещё не пришёл. И тратить отпущенное тебе время на то, чтобы казнить себя за то, что ты не мог контролировать... это неуважение к его памяти. Он хотел бы, чтобы ты жил. А не сидел здесь и не убивался горем двенадцать лет спустя.

Кавех слушал, но не чувствовал ни облегчения, ни раздражение. Такое не лечится словами.

— Почему я, когда мама нашла замену отцу спустя пару лет, стал её ненавидеть?.. — продолжил он, но голос звучал ровнее. — Она имела право на счастье, она молодая ещё была, красивая... А я повёл себя как эгоистичный ребёнок. Не взял её номера, когда она уехала. Даже толком не попрощался. Просто стоял и смотрел, как она уходит, и думал: «Предательница. Как ты можешь?»

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Как я вообще оказался так закинут судьбой? К тебе! — он рассмеялся — горько, надрывно, почти истерично. — Влез в твою жизнь, живу за твой счёт, ем твою еду и плачусь тебе. Мы даже не друзья. Мы просто... соседи.

Он снова закрыл лицо руками, плечи затряслись.

— Блять, ещё и позорюсь перед тобой, — Кавех сквозь пальцы увидел изучающий взгляд на себе и отдёрнулся, пытаясь отвернуться, спрятаться, стать невидимым. — Не смотри на меня, пожалуйста, не смотри.

Он замолкает, тяжело дыша. Слезы не могут перестать литься.

— А ты? — тихо спрашивает он. — Ты же тоже один. Ты как живёшь? Ты же вообще никого не подпускаешь. Книги, работа, наушники... — он проводит рукой по воздуху, будто очерчивая невидимую стену. — Тебе не больно?

Аль-Хайтам молчит. Кавех поворачивается обратно — и вдруг понимает, что спросил то, чего нельзя спрашивать.

— Прости, — выдыхает он. — Прости, я не...

— Больно, — перебил Хайтам.

Кавех дрожал — крупной, неконтролируемой дрожью. Тело выплакало все слезы, глаза сильнее краснели.

— Что?

— Больно, — темп замедленный, но как всегда, ровный и строгий. — Мне неприятны большинство людей, но иногда быть один на один с собой невозможно. Пока ты контролируешь и пока ты сам выбираешь, когда закрыть дверь и остаться одному — это продуктивное состояние. Но есть другая форма — когда тишина не тобой выбрана. Когда ты просыпаешься и понимаешь: тот единственный человек, для которого твое существование было ценностью само по себе, без условий и без причин, — его нет. Каждый раз, когда узнаешь что-то поистине интересное, то не с кем было поделиться, даже в мыслях пообсуждать. Некого было представить для разговора. Все это заставляет мысли идти по кругу и сводит с ума от тишины, — он сглатывает. — Я не хочу, чтобы кто-то знал меня.

Кавех смотрел на него и вдруг понял: они оба стояли на краю. Только Хайтам никогда не позволял себе упасть, никогда не позволял себе просить о помощи. И от этого осознания дрожь стала только сильнее.

— Хайтам, — голос Кавеха дрожал, пробиваясь сквозь всхлипы, — я не могу... я не могу остановиться, прости меня...

Крупно, неостановимо, будто внутри него поселился озноб, который не могло прогреть ни тепло комнаты, ни вино, ни присутствие рядом другого человека. Плечи ходили ходуном, дыхание сбивалось на всхлипы, и аль-Хайтам чувствовал эту вибрацию.

— Прости, что я думал только о себе, — выдохнул Кавех в пустоту комнаты.