Часть 4 (2/2)
Ещё вчера его пальцы дрожали, покупая последнюю, как он тогда думал, выпивку. Это был не просто порыв, а старая, изъеденная трещинами тактика выживания. Кавех всегда пытался заткнуть внутреннюю пустоту внешним блеском. Если мир вокруг сияет, звучит, переливается — значит, и внутри всё в порядке. Можно не вспоминать о долгах, творческих муках, осознание собственного провала. Можно просто приклеить сверху яркую, блестящую аппликацию «все хорошо».
Он обернулся, взяв заколку в руку и ища в толпе знакомый силуэт. Хайтам стоял в нескольких шагах, прислонившись к каменной колонне, сложив руки на груди. Его взгляд был направлен на Кавеха, но выражение лица оставалось непроницаемым, лишь легкий наклон головы выдавал наблюдение. Кавеху на миг показалось, что в этой позе есть что-то от их прошлого — от молчаливого наблюдателя у стены, в чьём присутствии хотелось сверкать ярче.
— Хайтам, — позвал Кавех и поднял заколку. Солнечный луч поймал вставку из бирюзы, высек из нее яркую голубую искру. — Смотри.
Аль-Хайтам не двинулся с места. Он лишь чуть приподнял бровь: «И что?» Теплая волна, поднявшаяся было в груди Кавеха, схлынула, оставив после себя привкус стыда. Старший фыркнул, больше из-за своей глупости доверить свои эмоции цинику, и положил заколку обратно в груду. Не глядя на Хайтама, он резко развернулся и зашагал дальше, вглубь базара. «Все тот же, безучастный и бездушный эгоист. Ничего не понимает и никогда не поймёт»
Кавех всегда свято верил: красота — это самый честный из всех язык. Ты можешь лгать словами, скрываться за маской безразличия, но то, что ты создаешь вокруг себя, что выбираешь для созерцания — это и есть чистая проекция души. И вот сейчас, глядя на заколки, он поймал себя на мысли, что красота не всегда ассоциируется с прекрасным и возвышенным. Алая смальта напоминала ему не о страсти, а о запекшейся крови, о том, что могло случиться вчера и оставило бы после себя лишь такое же тусклое пятно. Лазурная бирюза вызывала не мысли о высоком небе, а о холодной воде канала под мостом, о том, где он мог бы сейчас находиться, если бы… И его тошнило от этой ассоциации. Он не хотел романтизировать боль. Не хотел, чтобы травма окрашивала для него мир в свои ядовитые цвета. Он хотел, чтобы красота оставалась чистым, неоскверненным убежищем. Но не выходило, потому что куда ни глянь — всюду метафоры его падения.
Непонимание Хайтама заостряло чувство одиночества Кавеха. Тот не просто не видел красоты в безделушке, а не мог понять, что для Кавеха показать эту заколку — это не «смотри, как блестит», а попытка сказать: «Видишь этот холодный голубой камень? Он напоминает мне о чём-то страшном, но я пытаюсь разглядеть в нём просто красоту. Пытаюсь отмыть его в своём восприятии. Помоги мне. Скажи, что ты хотя бы видишь просто красивый камушек». Аль-Хайтам не улавливал метафор, и не считывал слой эмоций, наложенных на предмет. Для него вещь была вещью.
Он шел, злясь на Хайтама, пока его взгляд не зацепился за другой лоток с мелкой утварью и безделицей: подставки для перьев, миниатюрные песочные часы, тюбики с блестящими чернилами и брелоки. Среди последних был один — маленький лев, сделанный из какого-то мягкого, ворсистого материала, в песочно-золотистых тонах. У него были добродушно-глуповатая морда и крошечная грива. Кавех остановился как вкопанный. Его рука снова потянулась сама, будто против его воли. Он коснулся мягкой гривы. Она была неожиданно приятной на ощупь, теплой, почти живой.
Кавех услышал шаги Хайтама только тогда, когда тот уже встал поодаль. Его взгляд скользнул с Кавеха на брелок, который тот всё еще теребил пальцами.
— Ну и что на этот раз? — спросил аль-Хайтам, наклонившись чуть вперед. Его тон был ровным, но в самом наклоне, в этой минимальной вовлечённости, была крошечная заинтересованность.
Он поднял львёнка и повернулся к Хайтаму вполоборота.
— Смотри, — прошептал Кавех, и в этом слове была не просьба, а что-то вроде мольбы. Он смотрел не на игрушку, а прямо в зелёные, непроницаемые глаза младшего. Его собственный взгляд, широко раскрытый, искал в них хоть какую-то трещину, намек на оттепель. «Ну, посмотри не на вещь, а на то, что она во мне вызывает. Увидь это. Улыбнись хоть уголком губ.»
— Он такой смешной, — добавил Кавех, и голос его дрогнул, выдав беззащитность этого жеста. Он протягивал ему не безделушку, а кусочек своего растерянного, детского умиления.
Аль-Хайтам взглянул оценивающе, холодно, будто смотрит на ничем не подкреплённую расходную статью.
— Это ненужная безделушка, — произнес он четко, — к тому же, у тебя нет на это денег. Мы пришли не за этим, Кавех.
Он говорил, глядя прямо на Кавеха, но его глаза не загорались спором, не смягчались пониманием. Они оставались ясными, холодными и совершенно непробиваемыми. Правда этих слов погрузила Кавеха обратно в свои проблемы с долгами. Его собственная жизнь, висевшая на волоске вчера вечером. Какое он имел право даже смотреть на этого глупого тряпичного льва?
Кавех прищурился, злобно глянув на младшего. Этот взгляд был полной противоположностью недавней мольбе — теперь в нем плескалась едкая, обжигающая обида. Он аккуратно положил львёнка обратно на лоток и развернулся демонстративно на каблуках и зашагал вперед к мебельному отделу.
Аль-Хайтам, проводив его взглядом, не пытался сразу пойти за ним. Он задержался на секунды, позволяя толпе поглотить золотистый силуэт. Потом тихо, почти незаметно, вздохнул. Он наклонился к продавцу, кивнул в сторону песочно-золотистого комочка, лежащего среди блестящего хлама. Не торгуясь, быстро отсчитал несколько мор, взял брелок и сунул его в карман. Потом выпрямился и уверенными, размеренными шагами направился вслед за удаляющейся, уже почти невидный в толпе плащ на плечах старшего.
А Кавех в это время шел, не видя дороги. Плиты под ногами расплывались в серую рябь. Он шагал, глядя вниз, на стыки камней — узкие, черные трещины. А вокруг — давило шумом, который превратился в сплошной, режущий визг. Крики торговцев не зазывали, а впивались в виски. Звяканье медной посуды отдавалось тупым лязгом внутри черепа, а смех где-то за спиной — обернулся неестественным хрипом. И одна мысль, отбивавшаяся в такт шагам, как приговор: «Он прав. Забудь. Ты пришёл за постельным - это все, на что ты можешь претендовать в этом мире. И то — лишь по его милости.». Он шёл, полностью отдавшись этому потоку отчаяния, и не заметил, как прошёл мимо нужной лавки, и уперся в прилавок с коваными светильниками. Он просто стоял, глядя на переплетение железных прутьев, не видя в них ни формы, ни смысла.
И лишь тогда, когда уверенная рука взяла его выше локтя — хватка не грубая, но не допускающая спора, — мир резко щёлкнул, вернув фокус. Аль-Хайтам, не говоря ни слова, развернул его, своим телом приняв на себя давление толпы, и повёл обратно. В этом прикосновении не было утешения. Но в нём была простая, неопровержимая логика: раз он не бросил его, значит, ему всё ещё нужно, чтобы Кавех следовал за ним. И если следовать — шаг за шагом, не думая, — то, возможно, однажды они дойдут до места, где Хайтам наконец-то разглядит в отражении не оболочку, а тот самый разбитый мир, что носит внутри Кавех. А пока — нужно просто двигаться.
— Здесь, — коротко бросил он, подводя Кавеха к просторной лавке, где громоздились стопки матрасов, одеял и подушек всех мастей.
Покупки аль-Хайтам совершал привычно: несколько точных вопросов продавцу, проверка набивки, выбор двух плотных подушек и легкого, но теплого одеяла из шерсти пуховой козы. Потом он обернулся к Кавеху, который стоял в стороне и аккуратно всматривался в прохожих.
— Выбирай постельное белье, — сказал аль-Хайтам, указывая на стеллажи с рулонами тканей и готовыми комплектами.
Кавех медленно подошёл. Его взгляд скользнул по богатству узоров: сложная геометрия в духе Аару, нежные растительные орнаменты по мотивам лесов Авидьи, ткани, расшитые серебряной нитью. Все это было красиво, но эти краски требовали от него чувства, которые пару минут назад растоптали. Он долго смотрел, потом ткнул пальцем в самый простой комплект из небеленого хлопка, без единого рисунка.
— Вот это.
Аль-Хайтам, уже достававший из внутреннего кармана строгий кожаный кошелек, замер и посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Он-то помнил того Кавеха, который мог полчаса выбирать оттенок занавесок для макета, чей эстетический выбор всегда, даже в самых безумных идеях, обладал внутренней гармонией и вызывал у аль-Хайтама тихое и невысказанное одобрение.
— Ты уверен? — переспросил он. — Здесь есть… интереснее варианты.
— Ничего не понравилось, — отрезал Кавех, отводя глаза. — Бери это.
Он соврал. И его самого ледяной волной окатила и испугала правда, прятавшаяся за этой ложью. Он оцепенел от того, что мелькнуло у него в голове, когда взгляд всё же зацепился за один комплект — сдержанный, в глубоких зелёно-серых тонах с тонкой вышивкой цвета старого золота. Мелькнула невольная мысль: «А это бы подошло к тёмному полу в доме Хайтама.». Он испугался этой мысли, потому что она означала планирование будущего вместе с младшим. Кавех боялся привязанности, сложного расставания, падения, повторения всего, что было. Тем более снова с ним.
Аль-Хайтам смотрел на него ещё несколько секунд, его удивление медленно таяло, сменяясь аналитическим взглядом. Взглядом, который, казалось, считывал невысказанное. Но на этот раз он ничего не сказал. Просто медленно кивнул, повернулся к продавцу и сухо произнес:
— Упакуйте этот.
Тот завернул простыни и наволочки в грубую бумагу. Расплатившись, аль-Хайтам переложил сверток Кавеху в руки (тот послушно обхватил его) и, взяв подушки под мышку, повёл его обратно через шумящий базар, к улицам, ведущим к дому, который теперь, хоть на время, должен был стать и домом Кавеха. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, косые тени. Впереди была еще поездка за вещами из старой конуры, ужин, первая ночь в незнакомой комнате. Но первые шаги были сделаны.