Часть 4 (1/2)

Аль-Хайтам направился в спальню за своим плащом. Кавех остался в гостиной, чувствуя себя лишним. Его пальцы потянулись к краю алой накидки, и он, чтобы занять себя, бесцельно сделал шаг вперед, потом еще один, оказавшись перед высоким зеркалом в темной раме, которое стояло в углу, отражая узор ковра и часть книжных полок.

Он замер, увидев отражение. Сперва мельком, а потом пристально, как будто разглядывал незнакомца. Красная накидка, его фирменный цвет, висела на нем теперь как тряпка, покрытая засохшими пятнами не то вина, не то грязи, с выбившимися нитками по подолу. Но дело было не только в ней. Кавех крутнулся на месте, пытаясь поймать свой профиль, и вдруг застыл, широко раскрыв глаза. Он очень давно не смотрелся в зеркало в полный рост. В его прежней каморке его не было, а в общественных уборных он отворачивался, не желая видеть тени под глазами и резкие складки у рта. Волосы, цвета выгоревшего на солнце песка, были небрежно собраны в низкий пучок у шеи — лишь бы не лезли в лицо. Ни сложных, искусно уложенных кос, ни алых заколок, ни блестящих украшений. Раньше, в Академии, сборы с утра были для него маленьким ритуалом творчества. Каждый день — новый образ. Часто волосы закреплялись именно красными заколками или лентами. Он любил этим хвастаться, крутясь перед друзьями. Молчаливый и наблюдательный Хайтам часто смотрел на него в такие моменты. Кавех всегда в этом взоре видел снисходительность, а не ожидаемое восхищение.

Рука опустилась. Бесполезно. Даже если постирать эту тряпку — что изменится? Она все равно будет висеть на том же самом пустом месте внутри. На том месте, где раньше жила вера в то, что красота значит всё в этой жизни.

— Просто… очень давно не смотрелся, — пробормотал он в пространство, замечая, как аль-Хайтам вернулся в гостиную и остановился, наблюдая. — Чуть себя не узнал.

Зеркало отражало сразу двоих: Кавеха — замершего в алой тряпке, и аль-Хайтама — в дверном проеме. И пока Кавех видел в стекле лишь собственное падение, аль-Хайтам видел нечто иное.

Младший еще со вчера заметил, как сильно изменился внешне Кавех, не в лучшую сторону. Слегка кружившийся творец ему напомнил те годы, когда слово сказать не мог Хайтам, пораженный не то чтобы красотой второго, а его открытостью к миру. Молчаливый студент ловил каждый жест, каждый блеск в его глазах, когда тот красовался, демонстрируя очередное творение. В этом взгляде был не восторг, а попытка понять саму природу этого сияния, разобрать его на составляющие. И одновременно — едва уловимая осторожность. Он боялся нарушить дистанцию, приблизиться к этому солнцу слишком быстро, чтобы не обжечься и не погасить его своим скептицизмом. Его восхищало само представление красоты в понимание Кавеха.

И вот теперь этот же человек, источник того сияния, стоял перед зеркалом, не узнавая себя, пытаясь неуклюжими движениями скрыть помятость рубахи, въевшиеся пятна и неровности ткани. Он медленно вертел головой, ловил ракурсы, будто искал в отражении хоть крупицу того прошлого «я». И аль-Хайтаму, смотрящему на эту мучительную пантомиму, захотелось вернуть всё назад. Увидеть снова того радостного и гордого Кавеха, который искрился перед ним, показывая новые безделушки. Увидеть его живым. Аль-Хайтам винил себя за то, что предсказал этот крах с пугающей точностью. Он видел, как пламенный идеализм Кавеха, лишённый прочного фундамента прагматизма, неминуемо столкнётся с жестоким миром. И этот идеализм не просто потерпит поражение — он сожжёт самого носителя. В предупреждениях младшего Кавех видел только тщеславие. Старший не слышал, его глухота к логике была так же абсолютна, как неспособность Хайтама понять слепой порыв. В конце концов тот отступил — не от злости, а от усталости, признав борьбу бесплодной. Он оставил его гореть в одиночестве, зная, чем это закончится, и теперь это знание лежало на нём тяжёлым упрёком. Единственное, за что он мог мысленно поблагодарить безликих архонтов и слепую игру судьбы, — это за второй шанс. Возможность исправить свою ошибку, помочь и любоваться гениальностью творца и его чувством к прекрасному.

— Погоди, — вдруг сказал аль-Хайтам, разрывая тягостное молчание. Он развернулся и скрылся в глубине квартиры.

Он направился к гардеробу, где хранились вещи, давно вышедшие из обихода. Порывшись на верхней полке, его пальцы нащупали мягкую, плотную ткань. Он снял сверток. Это был старый плащ песчано-золотистого оттенка, с вытканными по краям замысловатыми узорами и небольшими, но яркими вставками изумрудного шелка в районе застежки. Плащ был уже маловат для него самого, купленный давно и в итоге заброшенный. Но он был безупречно чистым, пахнул сандалом и покоем. Вернувшись в гостиную, он протянул ткань Кавеху.

— Надень это. Твой нуждается в чистке.

Кавех взял плащ и слегка сжал ткань. Внезапная волна чего-то теплого подкатила к горлу, сдавила его, заставила дыхание споткнуться. Аль-Хайтам увидел то, что Кавех даже не посмел бы озвучить — не банальную грязь на ткани, а утрату самоуважения, проступавшую в каждой помятой складке. Этот жест, этот протянутый сверток — был поступком из другого времени. Из тех дней, когда они сидели над общими проектами, и Хайтам, молча выслушивая его взволнованную, сбивчивую речь, вдруг произносил вслух ту самую, точную и ясную мысль, которую Кавех не мог выловить из водоворота чувств. Тот же механизм. Та же слепая, пугающая способность прочитать неозвученное.

Он плакал тихими, беззвучными спазмами, от которых тряслись плечи. Плакал, потому что всё происходящее казалось нереальным. Пробуждение в тишине, кофе, забота — всё это было так далеко от кошмара последних лет, что мозг отказывался верить. Было странно и стыдно — осознавать, что желание обнять и поблагодарить сильнее, чем все вчерашние, безупречные доводы в пользу темноты. Хайтам постарался. Значит, нужно постараться и для него. Хотя бы не умирать сегодня.

Аль-Хайтам наблюдал за этой тихой истерикой, и мускул на его челюсти вздрогнул и замер, будто он с силой сжал зубы, чтобы не сказать лишнего. Он со вздохом подошел, взял у Кавеха из рук алую тряпку и бросил ее на диван. Неловкими, но решительными движениями помог Кавеху надеть плащ. После добавил уже совсем обыденно, словно речь шла о самом простом деле:

— Пока поносишь. Через пару дней отнесём твой в чистку или купим новый. Этот можешь не возвращать.

Его голос был ровным, но в последней фразе — «можешь не возвращать» — звучало нечто большее, чем просто предложение временно одолжить одежду.

— Идём. Время уходит, — наконец сказал аль-Хайтам, отступая на шаг и снова становясь сдержанным.

Кавех кивнул, сглатывая ком в горле, и потянулся к рукаву, ощущая ткань. И тут же, как холодная вода, накатили другие мысли. Работа. Долги. Если это реальный мир (а похоже, что так), то ничего не исчезло. И тут он снова посмотрел на аль-Хайтама, который уже надевал сапоги, и на этот безупречный дом. Кавех осознал, что нужно спросить об аренде. Он не может жить здесь просто так. Значит, нужны будут деньги, которых нет. Может, Хайтам даст отсрочку.

— Твои туфли, Кавех. Или ты раздумал выходить? — Сложа руки на груди, съязвил Хайтам.

Кавех аккуратно застегнул свои молочного цвета туфли. Они почти идеально сочетались с плащом. Нужно было лишь подшить подол в некоторых местах, чтобы накидка не была такой длинной, и тогда её можно было бы носить уверенно.

— Хайтам, — окликнул Кавех впереди идущего в сторону Базара младшего. — А почему ты сегодня не на работе? Ты же буквально живёшь в Академии.

Младший, сунув руки в карманы, не обернулся.

— Взял выходной. Утром плохо себя чувствовал.

Кавех прищурился, ловя знакомую скованность в его плечах.

— Не верю, — сказал он прямо. — Не думаю, что ты выглядишь как больной.

Теперь аль-Хайтам обернулся. В его глазах вспыхнула та самая, знакомая Кавеху искра — не злости, а готовности к словесной дуэли. Он очень любил, когда Кавех злился и выходил из себя.

— А ты и не думай, — ответил он, и Кавех уловил в его голосе ту самую, знакомую до тошноты, сладковатую ядовитость. — У тебя это хорошо получается.

Глаза Кавеха выпучились, а тело слегка подалось вперед. Они уже шагали не друг за другом, а на ровне. Старший заглянул в лицо младшего, который поспешно разорвал взгляд и продолжил смотреть прямо. Кавех вспомнил сразу же, почему так ненавидел Хайтама в Академии.

— Ладно, — сдавленно бросил Кавех, отводя взгляд. — Последую Вашему примеру, господин секретарь.

***

Большой Базар встретил их шквалом жизни, контрастным после тишины дома Хайтама. Воздух гудел, пропитанный густой смесью запахов: дымчатый аромат жарившихся на углях лепёшек и шашлыка, нежный запах сумерской розы из лавок парфюмеров и сладость красноплодника. На Базаре было всё, что душа пожелает, и многое, о чём она даже не подозревала: резные деревянные фигурки аранар, блестящие пуговицы в форме лун и звёзд, брелоки из полудрагоценных камней, крошечные механические птички, заводившиеся ключиком, флакончики для духов в виде грибов, карты для «Священного призыва семерых» с позолотой и свежим запахом типографской краски.

Под высокими, арочными сводами, украшенными сложной каменной резьбой, текла неиссякаемая река людей. Аль-Хайтам шагал чуть впереди, его плащ развевался, рассекая толпу, которая инстинктивно расступалась перед его прямой и уверенной спиной. Кавех машинально следовал за ним. Его взгляд, сначала остекленевший, начал фокусироваться на деталях. Целое было слишком огромным, слишком ярким. Взгляд наткнулся на небольшой прилавок, заваленный, казалось, всем, что может блестеть и звенеть. Футляры с серьгами в форме падающих звезд и листьев падисары. Шкатулки, полные колец с крошечными, ограненными самоцветами. Ноги сами понесли его к прилавку. Творец остановился перед ними, завороженный. Тут были простые деревянные шпильки, лаконичные и строгие заколки. Крабики из слоновой кости с ажурной резьбой, изображающей виноградные лозы. Но больше всего его манили клипсы для волос из тёмного, почти черного дерева, инкрустированные по краю мелкой красной смальтой, как капли застывшей крови. Или вот эти — с небольшими, но яркими вставками бирюзы.