Часть 2 (1/2)

Прошло более пяти лет с их последнего разговора. Казалось, даже древо Ирминсуль, чьи корни пронизывают весь Тейват, устало сопротивляться упрямству этих двух судеб. Его лей-линии, подобные светящимся жилам камня, фиксировали два разных повествования. Одна — прямая, как луч света, стабильная и яркая, излучающая ровное изумрудное сияние, изредка вспыхивающая золотыми искрами. Вторая — слабая, извилистая и прерывистая. Её сочный алый свет давно потускнел, сменяясь бледным, почти угасшим серым мерцанием, а сама линия истончалась, превращаясь в едва заметную, рвущуюся нить энергии.

Немая воля древа, следуя заложенному в него поддержание баланса, раз в несколько дней пыталась укрепить угасающую линию тончайшей золотой прядью энергии. Но та не удерживалась, быстро растворяясь, не в силах исправить фатальный изъян. Это не было спасением — лишь короткой отсрочкой.

***

Дворец Алькасар-сарай должен был стать тем проектом, который навсегда впишет имя Кавеха в историю архитектуры Сумеру. Начало было сияющим, озарившим всю его жизнь. Аванс, выплаченный сразу, был суммой, о которой многие архитекторы могли только мечтать. Для Кавеха это был не просто гонорар. Это был знак безоговорочного доверия и признание его гения. Он набрал лучшую команду мастеров, платил щедро, веря, что искра его вдохновения должна подпитывать и тех, кто воплощает ее в жизнь. Архитектор видел дворец во сне и наяву: парящие белые террасы, переплетение арок, напоминающее крону священного древа, тончайшая резьба, рассказывающая историю о вечном противостоянии мудрости и забвения. И сакура. Он выбил у заказчицы, госпожи Сангема-бай, разрешение посадить привезенный с огромным трудом саженец священной инадзумской сакуры в одной из внутренних беседок. Это был его личный, сокровенный штрих — символ цветущей вопреки логике окружающей природы.

Каждые выходные превращались в маленький, шумный праздник. Таверна Ламбада знала: если за большим угловым столом начинают собираться знакомые лица, значит, Кавех снова в городе и у него есть что отпраздновать. Мастер, сияя, делился триумфальными отчетами со стройки, размахивая руками и рисуя в воздухе арки будущего дворца. Рядом Тигнари с теплой улыбкой рассказывал о новых травах в Авидье. Сайно, редко появляющийся на этих встречах из-за нового статуса генерала махаматра, уговаривал поиграть в «Священный призыв семерых» или читал анекдоты. Стол гудел от смеха, философских споров и звона бокалов. В такие моменты Кавех забывал об усталости, о прошлых неудачах, о тени высокомерного младшего с факультета Хараватат, к которому все равно тянуло. Мир был ясен, прост и полон возможностей.

Тогда же Кавех начал заготавливать почву для личного проекта — создания творческого помощника на основе искусственного интеллекта. Архитектор по ночам корпел над чертежами и расчётами, консультировался с бывшими сокурсниками, уделявшими больше времени механизмам, чем искусству. Он писал письма матери о своем успехе, надеялся, что она будет горда им. Лишь бы она их читала. Отец бы помог ему с работой, он был умелец на все руки.

Он и представить не мог, что эта равнина — мираж, а под ногами у него уже дала трещину тонкая кромка обрыва, и что вскоре наступит та самая ночь, когда Увядание, словно злобная пародия на его мечты о жизни, поглотит все, во что он так страстно верил и во что вложил не только деньги, но и всю свою душу.

Оно пришло ночью, тихим, неумолимым убийцей. Он проснулся от криков. Выходя из барака, он увидел, как черные, скручивающиеся щупальца болезни ползут по белоснежным стенам, как камень под ними крошится в серый песок, как гибнут уже посаженные деревья. За одну ночь рабочая площадка превратилась в руины, непригодные для спасения. Он стоял среди этого хаоса, и вера в светлое будущее ломалась с негромким хрустом.

Дори, искусный манипулятор, не закрывала проект, давая Кавеху надежду на продолжение. Архитектор бесился, когда видел в списке дел «Дворец Алькасар-сарай». Его гордыня не позволяла бросить начатое, не довести до совершенства. Окончательное решение не поступало от госпожи Сангема-бай. Кавех уже не мог остановиться, он решил взять ссуду у самой же заказчицы для ее же дворца. Да, это было абсурдно. Это была финансовая петля, наброшенная им же на свою шею, но выбора не оставалось — остановиться означало признать крах всех своих идеалов. Он верил, что внезапное Увядание — его вина. Он уже вложил в проект душу, и забрать её обратно было невозможно. Закончить дворец — значило доказать себе и миру, что красота сильнее хаоса, что его воля может победить слепую стихию.

Дворец был достроен. Как и планировалось — одна из лучших построек на земле, охраняемой Дендро архонтом. В день открытия пришло очень много людей, и после дворец вошел в топ посещаемых мест. Окончание проекта Кавех отпраздновал в одиночестве. Архитектор напился в хлам в маленькой комнатушке на окраине города Сумеру. Ему было стыдно появляться в таверне, где сейчас праздновали его работники. Кавех ненавидел себя за долги, за то, что даже эту комнату могли забрать, а едва хватало денег на еду. Чтобы хоть как-то платить проценты, он брал десятки мелких заказов: беседки для парков, ремонт фасадов, проекты интерьеров для богачей Порта Ормоса. Работал на износ. Чертежи сливались перед глазами, пальцы не слушались, а в голове стоял постоянный гул усталости. Если спал, то кроватью служил либо пол, либо узкая койка, на которую он падал без сил.

Кавех все еще писал матери. Длинные, сбивчивые, полные отчаяния и тихой мольбы о… чем? О совете? Об утешении? Хоть о слове. Конверты уходили в пустоту. Ответа не было. Эта тишина ранила больнее любых упреков. Иногда ночью ему снился отец. Тот смеялся, обнимал его, вел показать, как аранара по имени Аракасьяпа писала письма. Кавех просыпался с влажным лицом и давящей тяжестью на груди.

После тяжелых дней путь домой лежал через таверну, где он пропускал пару бокалов вина — достаточно, чтобы мысли притихли, но мало, чтобы потерять контроль и потратить лишние моры. Стыд был надежным сдерживающим фактором. Но однажды, после закрытия одного из сложных проектов, он позволил себе третий, а затем и четвертый, махнув рукой на смущение от заплетающихся ног. Мысль «я могу остановиться» тихо сменилась на «мне нужно отдохнуть». Ритуал участился — каждый стресс сопровождался вечерним походом в таверну, чтобы заглушить тревогу. И чем чаще это случалось, тем яснее становилась истина его положения: заказы он выполнял исправно, руки всё так же ловко справлялись с инструментом, но долги не уменьшались. За полгода сумма оставалась все так же пугающе большой. А силы уже были на исходе.

Мост через канал в портовом районе был его творением. Легкий, ажурный, изящный — инженерное чудо. Когда он был в Порт-Ормосе, то, опираясь на парапет моста, смотрел вниз, на темную, холодную воду, мерцающую отражениями фонарей. Как была сладка и романтична мысль умереть от своего же творения. Он представлял, как сразу же сотрутся долги. Ему больше не придется краснеть в таверне, опуская взгляд, и с ужасом ждать весточки от матери, которая уже не грела сердце, а напоминала об одиночестве. Он был никому не нужен — бременем, разочарованием, неудачником. Даже добрые слова Тигнари не помогали. Как признаться тому, кто все еще верит в тебя, что ты окончательно проиграл? Проиграл самому себе и тому насмешливому младшему, который давно все предсказал. «Со своим желанием всех спасти, в итоге сгоришь, как свечка». Эти слова теперь висели на нем тяжелее любых долгов. Холод металла просачивался в ладони, предлагая ясность. Там, внизу, не было бы ни тревоги, ни стыда, ни этой изматывающей борьбы. Лишь тишина и конец. Каждый несовершенный проект, каждая неоплаченная счет-фактура умолкали бы в одно мгновение.

В ту ночь он решил, что хватит. Дедлайн по очередному мелкому, но срочному проекту был сорван. Пришел очередной счет от Дори с угрожающей припиской. Из дома, где он снимал комнату, твердо попросили освободить помещение — долги по аренде. Он получил короткую, безличную служебную записку из Академии, где вежливо отказывали в его просьбе о временной преподавательской ставке. Это была последняя капля. Он отправился в свою обычную таверну не для того, чтобы расслабиться. Он пришел напиться в последний раз. Чтобы хватило смелости.

***

Пять лет для аль-Хайтама были отмерены иными шагами. После того, как Кавех ушёл из их проекта, он завершил его один. Работа получила высочайшую оценку, а наградой, помимо признания, стал просторный, светлый дом в престижном районе рядом с Академией. Дом, который был слишком велик для одного человека.

Он поступил на службу в качестве писца, быстро дорос до секретаря. Работа идеально соответствовала его натуре: требовала аналитического ума, скрупулёзности, умения работать с информацией. Аль-Хайтам не присутствовал на важных совещаниях, если того не требовала необходимость, но его отчёты, его архивы, его резервные копии документов были безупречны. Он получал награды за исследования пустыни, за работы по дешифровке древних языков. Его имя уважали, его способности ценили и его… боялись.

Социальные ритуалы аль-Хайтам воспринимал как бессмысленную трату энергии. Мир людей казался ему слишком громким, эмоционально хаотичным и неэффективным. Спасением от мира оставались наушники — их он снимал только дома. Там он всегда был один. В общении он был краток и точен, как его меч. Он не видел смысла в светских любезностях и мгновенно пресекал попытки коллег или студентов перевести деловой диалог в пространство личных переживаний. Его прямолинейность граничила с бесцеремонностью: он называл ошибки — ошибками, а глупость — глупостью, не заботясь о чувствах собеседника. Друзей у него не было. Дома его ждали книги, и с ними аль-Хайтам не был одинок. Они были идеальными собеседниками — мудрыми, непредвзятыми и вечно верными. Они не требовали от него ничего, кроме внимания, и щедро дарили взамен чистые, совершенные структуры знания.

Несмотря на всю свою внешнюю неприступность, аль-Хайтам поддерживал тёплые отношения с бабушкой. К ней он приходил каждые выходные, и эти визиты были не обязанностью, а тихой потребностью. В её маленьком, уютном доме пахло корицей, тёплым тестом и старой бумагой. Он мог часами сидеть в своём любимом кресле, погружённый в чтение, в то время как она готовила пирожки для внука или негромко ворчала. Она гладила его по руке и ворчала: «Учёный-мученый, кто же тебя пожалеет, кто выслушает?» А потом с улыбкой добавляла: «Вот бы хоть разочек до смерти моей невесту твою увидеть...» Аль-Хайтам отмалчивался, но её слова заставляли задуматься. Зачитываясь каким-то романом из Инадзумы, он размышлял и решил, что ему нужна активная женщина, чтобы она не нарушала его уединение своим постоянным присутствием, а уходила по своим делам. Непременно умная и увлечённая своей работой — это избавит от необходимости поддерживать пустые разговоры. Обязательно красивая — возможно, из соображений эстетики, а возможно, и тщеславия. И, к собственному лёгкому удивлению, он хотел бы сам проявлять тепло и заботу к кому-то и получать его взамен. В редкие моменты внутренней усталости, когда раздражение от окружающей некомпетентности копилось внутри, ему смутно представлялось, как хорошо было бы излить этот поток язвительности одному-единственному понимающему человеку... а потом просто упасть на плечо, снять наушники и чувствовать чужие руки и дыхание на своих висках.

Бабушка как-то осторожно намекнула на танцовщицу Нилу. С ней он поддерживал ровные, взаимовыгодные отношения. Она подходила под многие критерии: яркая, самостоятельная, очаровательная. Но это было «не то». Когда он мысленно складывал идеальный портрет, получался образ старшего. Это осознание было настолько чётким и неудобным, что он тут же отгонял его прочь. И всё же, когда в разговорах мелькало имя Кавеха, аль-Хайтам невольно прислушивался. И, если быть до конца честным, он пару раз соглашался на работу в тех районах города, где, как он знал, находился Светоч Кшахревара. Там невольно искал в толпе блондинистые, небрежно убранные пряди волос или знакомый громкий смех.

А потом умерла бабушка. Просто во сне. Он почувствовал, как последний живой мост, соединявший его с миром людей, тихо рухнул. После этого стены его дома стали казаться выше, а тишина — глубже. Он с головой ушёл в работу, в исследования. Всё-таки аль-Хайтам был одинок.

***

Вечер выдался душным. Аль-Хайтам зашёл в таверну Ламбада не для выпивки. Он искал одного из младших писцов, который, по слухам, любил здесь проводить время и мог располагать нужными ему сведениями по одному архивному вопросу. Писца он не нашёл. Зато нашёл Кавеха.

Он замер на пороге, и в первую секунду что-то внутри, глупое и неподконтрольное, резко стукнуло в голову. Случайность, нежданная удача. После всех этих безуспешных попыток — поездка на стройку дворца Алькасар-сарай, отпуск в Порте-Ормосе, задержка в деревне Аару и визитов на факультет Кшахревар. После всех этих мест, где его тень растворялась в толпе или просто отсутствовала, — он нашел его здесь.

Радость прожила мгновение и он разглядел, как Кавех сидел в самом темном углу, за столом, заваленным пустыми и полупустыми кувшинами. Взгляд его, когда-то яркий и цепкий, сейчас был мутным и уставшим. Белоснежная рубашка была покрыта неопрятными пятнами. Блондинистые волосы, неубранные алыми заколками, свисали. Тот поднес кувшин ко рту, рука дрогнула — часть содержимого пролилась на стол, и даже не пошевелился, чтобы вытереть.

И здесь, поверх жалости, из самой глубины, поднялась уродливая мысль, от которой аль-Хайтаму стало тошно. «Я говорил. Я предупреждал. Я был прав.» Торжество было гадким. Он не чувствовал удовлетворения — чувствовал себя последним эгоистом, наблюдающим, как его самые мрачные расчеты сбываются на живом человеке.

Младший безумно хотел подойти. Ноги будто приросли к липкому полу. Ум внезапно отказал. Он прогонял эту сцену в голове десятки раз: случайная встреча на улице, нейтральная территория, легкий разговор, может быть, даже острый спор. Но практика отличалась от теории. Нужно было найти в себе импульс, идущий не от разума, а от чего-то иного, что он так тщательно в себе подавлял. И это осознание — что его разум бессилен, что все его логические конструкции рассыпаются перед простой необходимостью сделать шаг, — убивало. Аль-Хайтам стоял, заложник собственной правоты и бессилия, наблюдая, как человек, которого он искал пол-Сумеру, медленно растворяется в пятне дешевого вина на столешнице, а он не может найти ни одного слова и ни одного жеста, чтобы это остановить.

Именно в этот момент Кавех поднял голову. Движение было тяжёлым. Их взгляды встретились сквозь дымную завесу таверны. Сначала в глазах Кавеха не было ничего — только пустое, мутное непонимание, будто он смотрел на очередной предмет в этом уродливом калейдоскопе его вечера: стул, стол, кувшин, чужое лицо. Потом началось мучительное узнавание. Можно было почти физически ощутить, как шестерёнки в его сознании, заржавевшие хмельной патокой, с скрежетом начали поворачиваться. Брови дрогнули. Взгляд зафиксировался. И затем — вспышка чистой злости, выжженной дотла боли, накопившейся за все эти месяцы тоски и безысходности.

— Ты… — голос Кавеха был хриплым. Но он прозвучал на удивление громко, разрезав гул таверны. На соседнем столе на секунду смолкли голоса. — ...как смеешь здесь появляться?!! Чего на меня пялишь, мудак?!! Убедился в своих словах? Ну, все, проваливай, самовлюбленный чудак!