Часть 2 (2/2)

Затуманенный разум Кавеха выдавал только ярость на несправедливость всего сущего. И теперь, в самый кульминационный момент его падения, когда он, пропив последние деньги, уже собрал в голове тупую, отчаянную идею — направиться на свой мост, аль-Хайтам напоминал ему о том, каким глупцом он был, и о том, что его крах был не просто несчастным случаем, а закономерным итогом, который кто-то смог предсказать. Этот человек видел его на пике его наивной веры и теперь видел его здесь в отбросах.

«Он проецирует свою вину на меня», — холодно пронеслось в голове у аль-Хайтама. Думать младший все-таки мог.

— Кавех, ты пьян, — произнёс аль-Хайтам ровно. Он старался, чтобы голос не дрогнул. Внутри же всё сжималось в тугой, болезненный комок. И его собственные слова казались ему ужасающе пустыми, щитом из сахарной ваты против реальной трагедии, — ты не в себе.

Сначала Кавех просто смотрел на аль-Хайтама, и его лицо искажалось странной гримасой. Потом из его горла вырвался звук — сухой смех. Выдавленный, безрадостный, полный такой горечи.

— Пьян… — прохрипел Кавех, всё ещё давясь своим смехом. — О, да, пьян. А ты трезв. Всегда трезв. Всегда на высоте. И в этом вся разница, понимаешь?

Он откинулся на спинку стула, и его тело обмякло, но глаза, налитые кровью и яростью, не отпускали Хайтама.

— Я ненавижу тебя. За твой расчётливый ум и эгоизм. Ты отступил, когда все рушилось. Ты тогда убежал и не пришел на мой выпуск. А я ждал. Дурак, ждал. Потом ждал, что ты хоть как-то… проявишься. Хоть слово. Ты просто вычеркнул меня из своей жизни. И знаешь что самое поганое? Ты был прав. — Голос сдавал. Силы утекали, как вино из опрокинутого кувшина. Слова становились тише, гуще, спотыкаясь о собственную усталость.— Заебало. Просто заебало твоё самодовольное превосходство.

Кавех сделал паузу, он ждал хоть какой-то ответ от аль-Хайтама, но он молчал.

— Так что иди. Иди к своим книгам и архивам. И продолжай не напоминать. Мне… мне уже всё равно.

Последние слова он произнёс почти шёпотом, глядя куда-то мимо Хайтама. Он уже не думал о Порт-Ормосе. Какая разница? Какая разница, где умереть? Здесь, в этом углу, или в другом городе? Силы бороться не осталось. «Уже поебать», — пронеслось в его сознании тупым, окончательным приговором.

Аль-Хайтам стоял, словно парализованный. Он видел в этих слезах не только ярость, но и горечь — Кавех тоже ждал его. Эта мысль обожгла его, заставив ощутить всю глубину собственной гордыни. Его гордость оказалась не силой, а башней, за которым он трусливо скрывался от собственных чувств. Всё, что он считал логикой и порядком, было просто удобной ложью. И сейчас, глядя на разбитое состояние бывшего напарника и друга(?), аль-Хайтам понял простую и страшную вещь — его ум, его знания, его правота абсолютно бессмысленны. Единственное, что имеет значение сейчас — это не потерять его снова.

Он не помнил, как ноги, наконец, сдвинулись с места. Не осознавал, как преодолел несколько шагов, отделявших его от стола. Он просто оказался там, опускаясь на липкий стул рядом с Кавехом. Ждал, пока та дрожь, что потряхивала тощие плечи Кавеха, немного утихнет. Вокруг них клубился шум таверны: посетители, вдоволь наглядевшись на драму, потеряли интерес и вернулись к своим кувшинам и сплетням.

— Кавех, — произнёс аль-Хайтам тихо. Его собственный голос показался ему чужим, лишённым привычной стальной оправы.

— Уйди, — пробормотал Кавех в стол, не поднимая головы. Просьба не смотреть, не видеть этого конца. — Просто уйди.

— Нет.

Твердый тон младшего заставило Кавеха поднять голову. Его лицо было мокрым от слёз. Следы былой ярости ещё тлели в глубине глаз, но теперь в них читалась лишь изнеможённая растерянность. Он смотрел на Хайтама с остатками ненависти и с немой мольбой одновременно.

— Чего ты хочешь?

— Я вижу, что тебе плохо, — сердце от страха то замирало, то не умолкало. — Давай я тебя провожу.

На удивление Кавеха это была не тактика, и не манипуляция, и не следующий шаг просчитанного алгоритма. Внутри него всё кричало. «Какой же ты мудак. Почему сейчас? Почему не тогда, когда я ещё мог встать? Почему не позже, когда было бы уже неважно? Зачем ты протягиваешь руку, когда я уже перестал её ждать?» Но его тело, измученное, истощённое и бесконечно одинокое, отреагировало раньше разума. На эту крошечную искру заботы, на твёрдое «нет» откликнулось вопреки всему. Чувство, что Кавех не просто туша, что за ним кто-то пришёл. Это ощущение было таким невыносимым после долгого падения, что хлынули тихие и отчаянные слёзы. Он неловко наклонился и уткнулся лбом в плечо младшего, в грубую ткань его одежды. Старший вел себя слишком по-детски.

Аль-Хайтам замер от неожиданности, испуганный вторжением в его личное пространство. Ткань на его левом плече медленно пропитывалась влагой и теплом чужих слёз. Он боялся пошевелиться, боялся прикоснуться. Руки Кавеха бессознательно цеплялись за Хайтама — одна сжимала складку одежды на груди, другая тянула накидку младшего, пытаясь укрыться от всего мира. И сквозь прерывистое дыхание, сквозь ком в горле, прорвалось признание, которого аль-Хайтам подсознательно боялся больше всего:

— Хайтам, у меня нет дома. Меня выселят. Я не знаю, где моя мама… она не отвечает. Ты был прав, — голос сорвался на шепот, полный стыда. — Я в долгах. Это были последние деньги. Я думал… я думал, что это мой последний вечер. Хайтам, я не хочу жить.

Слова обрушились на аль-Хайтама холодной лавиной. Его разум, всегда такой быстрый и точный, на секунду полностью отключился. Он ощущал, как дрожь передаётся от Кавеха к нему, и не знал, что делать. Такому в книгах не учили.

Прошло, наверное, две минуты молчания, прежде чем он смог заставить себя пошевелиться. Медленно, осторожно, он взял Кавеха за плечи, неловко прикрывая своей накидкой засчет поднятия руки.

— Пошли ко мне, — сказал он тихо, но чётко. — У меня есть пустая комната. Она твоя по праву. Помнишь наш совместный проект?

Кавех попытался было что-то возразить, слабо дернув головой, но поднял взгляд и замер. Глаза Хайтама были наполнены неуклюжей, но искренней заботы, которую Кавех видел лишь в редкие моменты их прошлого — за обедом, в тишине библиотеки, когда Хайтам забывал о своих защитных стенах.

— Спасибо, — проскулил он, голос едва слышным. — И… прости.

Аль-Хайтам расплатился за напитки (Кавех пробовал дать свои деньги бармену, но его руки дольше искали деньги в карманах) и помог старшему подняться, тот еле держался на ногах и крепко вцепился в руку Хайтама.

На улице душный вечер сменился прохладной ночью. Звёзды ярко сверкали над их головами. Сделав несколько шагов, Кавех споткнулся о неровность мостовой и едва не упал. Не раздумывая, аль-Хайтам просто подхватил его на руки. Кавех попытался вырваться, но его тело, измотанное алкоголем и горем, отказалось слушаться. Он лишь бессильно обвил шею Хайтама и закрыл глаза, уткнувшись лицом в сгиб его шеи. От него пахло пергаментом, чернилами, пылью и чем-то знакомым, уютным и болезненным одновременно. Запахом, который почему-то ассоциировался с чувством безопасности, спокойствия и дома, которого ему так не хватало все эти долгие месяцы. Он больше не плакал. Он просто дышал, прислушиваясь к ровному, сильному биению сердца под своей щекой.