Часть 1 (1/2)

Воздух в пустой аудитории Академии был спёртым от пыли и гнева. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно, резал комнату пополам, в его свете кружились миллионы пылинок, словно взбудораженные их голосами.

— Да почему ты не хочешь подумать о чувствах других людей? — Кавех, стиснув зубы, прорычал. — Почему ты решил, что мне не нужно сообщать о том, что нам предложили отправиться на раскопки гробницы Царя Дешрета? На кой ты отказал им, не спросив меня? И, блять, как обычно, ты складываешь руки! Ну, давай, расскажи, что ты прав как всегда!

Кавех дернул руками, сжатыми в кулаки, наклонив торс вперед. Казалось, он физически пытался сократить расстояние между ними, чтобы добиться правдивого ответа. А теперь, подливая масла в тлеющий внутри огонь, безучастное, отстраненное выражение аль-Хайтама заставило лицо старшего исказиться. Брови — обычно выразительные, летящие дугой — сдвинулись к переносице. Хайтам и вправду держал руки сложенными у груди, будто готовился обороняться от вспыльчивости Кавеха. Лучший студент факультета Хараватат молчал.

– Это я старший, и ты обязан был посоветоваться со мной! – Кавех продолжил, переходя на крик.

Будущий архитектор, украшение факультета Кшахревар, снова угодил в ловушку, где приманкой была его же собственная вспыльчивость, а охотником — непробиваемое спокойствие друга. Их дуэт знала вся академия: то блистательный союз на проектах, то жаркие споры, от которых другие студенты шарахались в стороны. Хорошо, что никогда не доходило до драк. У Кавеха кулаки давно чесались. Хайтам снова вывел его из себя. Руки, что были по бокам, взмыли вверх.

– Да к тому же тот, кто обладает талантом, должен делиться им, помогать, вести за собой! Не случайно нас позвали. Мы нужны им!

Аль-Хайтам тоже попал в ловушку, но два года назад, когда к нему подсел этот старший. До Кавеха в его мире царила предсказуемая, комфортная ясность. Было приятное, стимулирующее интеллект общение с Cайно из факультета Спантамад, а с Кавехом же он знакомился почти каждый день заново. Его поведение напоминало игру с непредсказуемыми правилами: «угадай, что сегодня выкинет». Это могла быть или гениальная идея, которую Хайтам выписывал жирным шрифтом в своей работе, или же глупейшая ссора на пустом месте. И тем не менее, Кавех оставался единственным, кого аль-Хайтам хотел видеть и слушать каждый день. Его собственная гордыня возводила незримые стены между ним и большинством студентов. Он презирал интеллектуальную вялость, его раздражала неспособность отличить цитату Гесиода от изречения Платона. Могли бы они хотя бы понять, в чем разница между метафорой и олицетворением или построить аргумент прочнее карточного домика. Мир был разделен на тех, кто мыслил здраво по мнению Хайтама, и на неинтересный фон.

— Мозг создан, — голос младшего был ледяным контрастом горячности Кавеха, — для того, чтобы постигать истину мира. Для развития интеллекта. Люди… большинство из них не желают, чтобы их «вели». — Хайтам сделал паузу, чтобы убедиться, что Кавех понял, что значит «вели». Однако лицо Кавеха, с которого эмоции читались быстрее, чем любой из двадцати выученных аль-Хайтамом языков, не изменилось. — Они хотят, чтобы за них думали. Твоё «должен» – всего лишь порождение твоего идеализма и нежелания видеть мир таким, какой он есть. Ты тратишь свои ресурсы на тех, кто даже не скажет тебе спасибо.

Аль-Хайтам и Кавех вели совместные проекты, и часто к ним любили присоединяться одногруппники старшего. Хайтам сразу же нашел разгадку их прилипчивости. Причина — Кавех и его желание всем помочь. Для Хайтама это был парадокс: блестящий ум архитектора был совершенно лишён простейшего защитного механизма — умения сказать «нет». Сколько раз он, стиснув зубы, вёл эти безнадёжные беседы, пытался на пальцах объяснить, что время и талант — не безликий ресурс, а потом шипел: «Ты что, благотворительный фонд?». Классическим примером стал провал перед весенним просмотром Кшахревар: Кавех, вместо того чтобы доводить до совершенства собственный макет, всю ночь просидел в общей мастерской, буквально водя руками однокурсников, чей талант оставлял желать лучшего. Результат был закономерен и болезнен. Измученный Кавех дважды проспал сигнал будильника и явился на защиту с тёмными кругами под глазами и работой, в которой даже неискушённый взгляд мог найти следы поспешности и усталости. Минус-баллы в ведомости стали не просто снижением оценки — они стали подтверждением правоты Хайтама.

– А ты тратишь их только на себя! – парировал Кавех. – Ты строишь башню и любуешься на мир свысока, считая всех идиотами! Это не знание, Хайтам, это высокомерие!

Кавех был прав. Аль-Хайтама действительно многие обходили стороной, будто он был не человеком, а холодной, отполированной до зеркального блеска глыбой мрамора — красиво, но потрогаешь и чувствуешь лишь леденящий холод. Он не понимал, что он слишком холоден и прямолинеен с другими. Даже в их совместной работе этот принцип был нерушим. Хайтам отклонял просьбы друзей Кавеха вступить к ним в команду или саботировал уход тех. Старший много раз пытался стать мостом между Хайтамом и остальным миром. Притаскивал его на общие посиделки, старался вовлечь в разговор, ловил его редкие, по-настоящему заинтересованные взгляды и пытался их продлить. Но каждый раз что-то шло не так: шутка Хайтама оказывалась слишком сложной или, наоборот, безнадёжно плоской, его молчание воспринималось как высокомерие, а прямота — как грубость. Кавех наблюдал, как искра гаснет в глазах собеседников, и чувствовал странную, двойственную волну. С одной стороны, он огорчался, что не смог помочь младшему, а с другой — радовался, что ни с кем не нужно будет его делить. Эта мысль приходила неосознанно, но от её осознания становилось по-настоящему страшно, потому что это было уже не просто дружеское участие.

– Это рациональность, – подняв нос выше, процедил аль-Хайтам. – Ты же, со своим желанием всех спасти, в итоге сгоришь, как свечка, и тебя забудут. А твои «благодарные» люди просто найдут следующего дурака, готового таскать за них каштаны из огня.

Это задело за живое. Слова застряли комом в горле, горячие и колючие. Вместо речи его тело среагировало само — Кавех отвернулся, разрывая зрительный контакт. Его взгляд уставился в испещрённую записями с занятия по лингвистике поверхность классной доски слева.

— Кавех, ты же сам понимаешь, что у тебя два месяца до диплома. — Аль-Хайтам развёл руки в стороны, как бы очерчивая невидимую логическую схему между ними. — Закончи сначала учёбу успешно.

Кавех не реагировал. Хайтам тихо выдохнул. В этом вздохе слышалась не раздражение, а усталая, знакомая тяжесть. Он сделал паузу, давая тишине поработать за него, но тишина уже становилась невыносимой.

— Кавех, я переживаю за тебя, пойми и ты мое решение. Проект заберёт много сил, ты опять не справишься со всем.

Кавех не повёл и носом, лишь дрогнули ресницы. Фраза «ты не справишься» отзывалась в нём глухим и ноющим эхом. Он слышал её от наставников, видел в скептических взглядах однокурсников, ловил её на собственных губах в минуты сомнений. И он, словно подчиняясь, уже начал ей соответствовать: проваленные дедлайны, работа, сделанная впопыхах, усталость, которая копилась и превращалась в апатию. Больше всего злило и обижало, что он услышал эти слова снова от аль-Хайтама. «Боже, был же таким милым послушным мальчиком пару лет назад, зачем он стал таким», — пронеслось меж тревожных мыслей Кавеха. Он бы не смог вынести этого взгляда и этого холодного «переживания» и не начать рыдать.

Хайтам сделал шаг вперёд, сократив расстояние, и наклонился, стараясь поймать взгляд Кавеха, заглянуть в уже мокрые глаза. Он искал хоть что-то — искру гнева, тень сомнения, намёк на понимание. Не сдаваясь, младший осторожно приподнял руку, намереваясь прикосновением к предплечью вернуть того в реальность, установить хоть какой-то контакт. Но Кавех, точно не обладая даром предвидения, отвернулся ещё до того, как пальцы коснулись ткани его туники. Он развернулся резко, всем корпусом, демонстративно, отрезав себя от Хайтама физически. И, сделав два неровных шага прочь, замер, сгорбив плечи.

Полное, демонстративное игнорирование вывело аль-Хайтама из себя. Он же только зря старается для него. Парень сделал два резких шага вперед. Его рука поднялась почти без участия сознания. Пальцы вцепились в плечо Кавеха, грубо повернув его к себе.

– Ты меня слушаешь, когда я с тобой говорю? – прозвучало низко, сдавленно, прямо у самого его лица.

Расстояние между ними исчезло. Они дышали одним воздухом, смешанным с мелом, пылью и сладким парфюмом Кавеха с нотками падисары. Старший вздрогнул всем телом. Его глаза, ещё секунду назад затуманенные обиженной влагой, широко распахнулись от неожиданности. Дрожь, что только что сотрясала его от сдерживаемых слёз, резко сменилась волнением, которое поднялось от самого желудка и сжало горло. Видеть эти обычно холодные глаза так близко. Кавех ненавидел себя в этот миг. Ненавидел за то, как его гнев и обида вмиг ушли, превратившись в это глупое, предательское таяние от одного лишь взгляда.

Младший увидел блеск невысохших до конца слёз на ресницах, влажный отблеск в глазах, эту мгновенную уязвимость. Железная хватка пальцев на плече Кавеха ослабла почти против воли, враждебность постепенно переходила в сочувствие. «Снова довёл его», — констатировал сам себе Хайтам.

Кавех почувствовал, как напряглось тело, готовясь к удару или падению. Его взгляд, сорвавшись, скользнул вниз — на ровные, слегка сжатые губы Хайтама, — и замер там на опасно долгую секунду. Потом медленно вернулся, обратно к глазам.

Маска бесстрастия уже почти вернулась в зеленые глаза младшего, но тело отказалось подчиняться железной воле. Частота ударов сердца резко возросла, что он слышал его в собственных ушах. Тонкая дрожь, неконтролируемая и живая, заструилась в его пальцах, все еще касавшихся Кавеха. Ноздри чуть расширились. А взгляд не хотел отрываться.

Кавех увидел, как под почти безупречным спокойствием на лице Хайтама пробивается живая краска — яркий, предательский румянец зажег кожу на скулах. Это было красноречивее любых слов. И он, застигнутый этим немым признанием, не мог и не хотел отводить глаз.