Часть 1 (2/2)
– Да, слушаю.
Разум, кажется, отключился у обоих. Вторая рука Аль-Хайтама, не отдавая отчёта мозгу, нервно захватила блузку Кавеха в районе талии и рванула его к себе, стирая и тот последний сантиметр. В то же мгновенье Кавех поднял руки, готовясь запутать пальцы в пепельных волосах аль-Хайтама, которые до этого он лишь перебирал пару раз на скамьях Академии.
Их губы столкнулись. Кавех вскрикнул прямо ему в рот — звук, полный неожиданности и внезапного облегчения. Первый поцелуй сопровождался болезненным столкновением зубов. Кавех оторвался всего на сантиметр, его глаза, распахнутые от изумления, встретились с глазами Хайтама, такими же потерянными.
— Хайтам, — в его голосе чувствовался страх, но сладость губ умягчила. — Не так резко.
Рука Кавеха, до этого вцепившаяся в пепельные пряди, скользнула вниз, и его ладонь, тёплая и чуть шершавая от работы с материалами, нежно прильнула к щеке Хайтама, заставляя того бессознательно прижаться к этому прикосновению. А потом его губы, мягкие, увлажнённые бальзамом со сладковато-терпким вкусом ягоды хны, вернулись. Сначала лёгкое и ласковое прикосновение к нижней губе. Затем — к верхней, с едва уловимым, затягивающим движением. Вкус был обманчиво нежным.
Хайтаму хотелось возразить, но не получалось оторваться от желанных губ. Младший наконец-то стал «послушным мальчиком» и повиновался движениям старшего и, видимо, более опытного. Хайтам пробовал повторять за Кавехом: менять угол наклона головы и сильнее прижимать Кавеха к себе в порыве, который и сам не до конца понимал. Кавех, почувствовав, как его ученик быстро учится, усмехнулся и нарастил темп. Его поцелуй стал увереннее, глубже, требовательнее. Намёк языка, вопрос — и мгновенный, взволнованный ответ.
После первой передышки Кавех, придя немного в себя и вспомнив, где они, стал пятиться, тянуть младшего за собой. Спиной он нащупал стену в дальнем углу аудитории, и они, продолжив осваивать новый способ переговоров, почти рухнули на пол, в пыльную нишу между шкафом и стеной. Кавех уселся спиной к стене, между его ног на четвереньках опустился аль-Хайтам, не отпуская его лица. Оба горели. Лица, шеи, уши — всё было алым. Старший водил губами по его губам, кусал, вновь и вновь сливаясь в жарком соприкосновении, словно пытаясь через этот контакт передать всё, что не решался сказать. В глазах аль-Хайтама, от невыносимой интенсивности чувств, от страха, от осознания того, что происходит, навернулись предательские слёзы. Он яростно моргнул, пытаясь их согнать, и сильнее тянул воротник Кавеха на себя, словно доказывая себе, что старший с ним здесь. Кавех углублял поцелуй, его пальцы впились в волосы аль-Хайтама, но мешались наушники.
Первая попытка была почти машинальной — Кавех потянулся к наушникам. Но пальцы не успели коснуться пластика. Рука Хайтама перехватила его запястье, сжала его. Вторая попытка была иной. Кавех не стал торопить. Он просто углубил поцелуй, сделав его томным, влажным, затягивающим, и позволил себе тихий, сдавленный стон, отданный прямо в губы младшего. Это сработало лучше любого слова. Хайтам вздрогнул, и его хватка ослабла. Кавех почувствовал, как сопротивление тает, и его пальцы наконец скользнули за ухо, снимая ненавистный аксессуар и отбрасывая его. Его ладонь, влажная от нервного пота, прикоснулась к обнажённому уху. Ощущение было горячим и пульсирующим. Кавех начал с осторожного, кругового массажа мочки.
Из-под сомкнутых ресниц Хайтама, по щеке, залитой румянцем, прокатилась слеза. Слабый, надтреснутый полустон вырвался у него из груди и разорвал поцелуй, дав Кавеху пространство для манёвра. Он прикоснулся к ушку губами, почувствовав, как оно вздрагивает. Хайтам дрожал. Затем следовал лёгкий укус за мочку, и Хайтам ещё сильнее прижался к Кавеху, стараясь куда-то спрятать лицо от смущения. Он уронил голову на плечо старшего, тяжело и горячо дыша ему в шею, его тело пылало, а разум, видимо, окончательно отключился, захлёстнутый шквалом новых ощущений. Его губы нашли шею Кавеха: целовал, посасывал кожу и кусал, заглушая собственные стоны в солоноватой на вкус коже. Он ещё не догадывался в тот момент, что его усердные исследования оставят на этом холсте сине-бордовые метки, которые ещё неделю будут свидетельством того, что здесь происходило.
Руки аль-Хайтама скользнули под свободную академическую тунику Кавеха, наткнулись на горячую кожу на боку. Кавех вздрогнул всем телом и прошептал что-то нечленораздельное, щекоча ухо, его бёдра дёрнулись. И если бы не этот шёпот, если бы не холодный пол под коленями, если бы не далёкий скрип двери в коридоре, то они бы, наверное, и вправду не остановились. Страх — не моральный, а чисто практический страх быть застигнутыми, быть отчисленными — впился в аль-Хайтама холодными когтями и заставил замереть.
Он оторвался, тяжело дыша. Губы горели, распухли. Кавех сидел перед ним, в полумраке угла, с растрёпанным воротником, с сумасшедшим блеском в глазах и таким же потерянным, испуганным, но счастливым выражением лица, что аль-Хайтаму снова захотелось его целовать, просто чтобы стереть эту уязвимость. Он прошептал, задыхаясь:
— Я влюблён в тебя. Я боюсь этого.
Глаза Кавеха, широко распахнутые, блестели в полумгле угла. В них не было ни торжества, ни насмешки. Его пальцы, запутанные в пепельных волосах Аль-Хайтама, разжались, и ладонь мягко легла на его щеку, большой палец провёл по скуле, смахивая след предательской влаги.
— Я тоже, — прошептал Кавех, и его голос дрогнул. — Я тоже всего этого боюсь. Мне страшно от того, как сильно я хочу этого. Как сильно хочу тебя.
Он снова притянул его к себе, и их губы встретились вновь — теперь медленнее, слаще, с дрожью. Пока была возможность, пока страх не вернулся и не заморозил всё обратно, Кавех целовал всё, до чего мог дотянуться: уголок его рта, скулу, горячее веко. Его губы опустились ниже, к шее аль-Хайтама, оставляя влажные, горячие следы, чуть кусая, заставляя того вздрагивать и глухо стонать.
Кавех был уверен — на уровне инстинкта, — что завтра, нет, через час, этот зануда уже не будет таким смелым. Старший не в первый раз сталкивался с таким. Он вспоминал как сон, как Хайтам лежал у него на коленях в зелени у Академии, как однажды под дождём ночью младший взял старшего за руку и сплёл пальцы. И каждый раз потом возводил стены. Аль-Хайтам часто закрывался в себе. Кавех впитывал каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стук сердца, пытаясь сохранить это в себе навсегда.
Аль-Хайтам же тонул с головой в этом нахлынувшем чувстве, в ответных ласках, но думал о том, как стыдно ему за тягу к Кавеху. В глубине сознания, там, где даже сейчас не умолкал холодный голос рассудка, вёлся безжалостный подсчёт. Каждый прерывистый вздох Кавеха у его шеи, каждый влажный след от его губ, каждый подаренный им самим сдавленный стон — всё это аль-Хайтам мысленно складывал в копилку будущего страха. «Завтра не смогу на него посмотреть, да и через месяц тоже». Выходила уже целая вечность, на которую он сам себя обрекал. И от этого его руки, обнимающие Кавеха, сжимались ещё крепче, с отчаянной, почти болезненной силой. Он пытался физически вжать это мгновение в память, удержать силой мускулов то, что было обречено ускользнуть.
Солнечный луч давно пропал, Академию заполнила синева сумерек. Они сидели молча, плечом к плечу, не глядя друг на друга. Жар спал, оставив после себя леденящую пустоту и паническое непонимание: что теперь?
Аль-Хайтам первым зашевелился. Он встал, тело тряслось, ноги еле держали, разум не мыслил, голова кружилась. Пошёл искать свои наушники, собирать тетради и учебник со стола в сумку. Действия были механическими.
– Мне нужно идти, – сказал он в тишину, голос звучал чужим, хриплым. – Бабушка… будет волноваться.
Кавех, всё ещё сидящий на полу, лишь фыркнул. Но в этом звуке не было насмешки. Была та же растерянность.
Аль-Хайтам, не оглядываясь, вышел из аудитории. Ноги несли его домой сами, а голова была пустой и гудеющей, как ракушка. Он не знал, что Кавех ещё полчаса сидел в том углу, прижав ладони к горящим от смущения щекам, пытаясь понять, что только что произошло и как теперь смотреть в глаза тому, чей вкус всё ещё был у него на губах.
***
На следующей неделе они избегали друг друга как чумы. Встретившись взглядами в коридоре, оба моментально отводили глаза, лицо заливала краска. Хайтам слышал сплетни про Кавеха и его синяки на шее. Разговор откладывался дальше. Спустя неделю старший подал прошение о выходе из их совместного проекта. Руководство удивилось, но препятствовать не стало. Младший узнал об этом от научного руководителя и лишь кивнул, не проронив ни слова. Это было логично.
После выпуска Кавеха их пути разошлись на пять долгих лет. Случайные новости доходили окольными путями: «Кавех, кажется, взял большой заказ в деревне», «Аль-Хайтам поступил на службу в писцы, его сразу заметили». Они жили в одном городе, но в параллельных реальностях, и та аудитория, тот пыльный угол, казались сном наяву. Грубой, нелепой ошибкой юности, которую, кажется, лучше забыть.