Часть 8. Затишье перед бурей (2/2)

На другом конце — ножи, разобранный пистолет, тряпка, измазанная в мазуте.

Они сидели и лежали здесь, как большевики на агиткартинке после штурма Зимнего: шинель на спинке кресла, сапоги на бархате, дым сигарет поднимается к высокому потолку с лепниной. Только вместо шинелей худи и куртки.

Джефф развалился в кресле, явно не по росту, так что его грязные кеды торчали за краем подлокотника. Лицо с фингалом было освещено сверху мягким светом люстры, что превращало его не в монстра, а в какого‑то уставшего клоуна, отдыхающего в своем шатре после представления. Его цирковая собака хрипло посапывала под креслом. Он натирал кухонный нож сухой тряпкой, размазывая по лезвию чью-то алую кровь.

Полубоком к нему, уперевшись локтем в стол, сидел Бен. Он методично перебирал картриджи. Каждый раз, когда Джефф вдруг судорожно схихикивал, Смайли гавкал и выл, а Бен дергался, как от выстрела, и сбивался со счета.

— Тю, битый пиксель мне в...

Прокси сидели отдельно.

Тоби занял место на бархатном диване. Его плечо дергалось переодически. А коленка дергалась постоянно, в такт какому‑то внутреннему мотиву.

Перед ним на столике стояла тарелка с тем самым пересоленным супом — половина так и осталась нетронутой, алюминиевая ложка утонула в полупрозрачном бульоне.

Он время от времени вставлял какую-нибудь реплику в разговор Худи и Маски — и каждый раз это была либо подколка, либо комментарий, который подводил черту под чужой шуткой, делая ее в два раза обиднее.

Худи сидел на краю дивана с сигаретой между пальцами, капюшон снят, маска сдвинута чуть выше рта. Тим напротив него на банкетке, сигарета зажата между губ, нога на ногу, на бедре какие-то чеки, счета. Он диктует, а Брайан записывает за ним в блокнот.

***

Вместо каминных часов на мраморной полке стояла очередная пепельница, переполненная до состояния маленькой башни из пепла и окурков.

Камин, кстати, давно не топился. Теперь там лежали обугленные обломки чего‑то, что сначала было мебелью, а потом дровами — кое-где еще виднелись остатки резьбы, подгоревшая ткань, одинокая латунная ручка.

Сажа отпечаталась ладонями на мраморном обрамлении. На полу валялся чей-то масляный портрет с исчерканным маркером лицом, на котором кто‑то дорисовал жуткие надписи, бороду, усы...

Салли, как ни странно, тоже была здесь — на полу у дивана, с мишкой подмышкой.

Она заняла себе участок ковра, вокруг нее рассыпаны аккуратные кучки каких‑то бусин, отломанных пуговиц от чьих‑то мундиров и пиджаков, пара косточек. Она что‑то выстраивала на ковре, свой собственный маленький город или кладбище, не обращая внимания на взрослых, просто дающих ей иллюзию компании своим присутствием.

Откуда‑то из глубины зала тянуло остатками былой жизни: тяжелые шторы еще держали в себе запах дорогого парфюма, в трещинах паркета блестели мельчайшие осколки когда‑то цельного бокала, а хрусталь люстры ловил редкие искорки света и отражал их.

Но все это было как-то… не так. Даже при наличии здесь такого количества людей место казалось заброшенным.

— Привет, шлюхи! — послышался звонкой голос, скрип лестницы и стук каблуков.