XXXXIV (2/2)
Хэл вновь принял меч, думая о битвах и крови. Какие еще предстоят? Хорошо бы мир и процветание…
Когда же на палец надели кольцо, взор Гарри невольно устремился в толпу перед ним. Не отдавая себе в этом отчета, он искал взгляд той, с кем хотел соединить свою судьбу так же прочно, как ныне с короной. Но в море лиц ее отыскать было сложно.
В это время в ладони тяжело легли скипетр и держава. Вместе с ними Гарри почувствовал, будто держит в руках не холодное золото, а хрупкий мир, зависящий лишь от его одного слова и взгляда.
Наконец, архиепископ взял поднесенную ему корону и поднял ее над головой Хэла.
— Господь всемогущий, — провозгласил он громко, — венчающий королей и благословляющий народы. Перед лицом Твоим и светлыми ангельскими ликами возлагаю эту корону на голову Генриха Пятого. Благослови его силой Давида, мудростью Соломона и верой Эдуарда Исповедника. Да будет так.
В толпе кто-то вздохнул. Какая-то женщина благоговейно перекрестилась, некий старый лорд всхлипнул от избытка чувств.
— Народ Англии! — продолжил архиепископ, — отныне сей муж есть ваш король и помазанник Господень. Будете ли вы верны ему, как верны Англии?
В этот момент Гарри поднял голову, наблюдая за золотым обручем, замершим над ним. Люди оживились:
— Да! — донеслось откуда-то слева. Этот крик подхватили еще несколько человек, передавая дальше. Вскоре, казалось, аббатство восклицало, как одна душа:
— Vivat Rex Henricus! Да живет король Генрих!
Хэл медленно опустил голову, ощущая возлегшую на нее тяжесть короны. Толпа взорвалась торжественными восклицаниями. Ненадолго новоизбранному королю померещилось, словно вместе с подданными ему воспевают тысячи голосов прошлого — Вестминстер хранил память о каждом монархе, когда-либо коронованном под сенью этих стен. Золотой обруч давил голову, напоминая о себе, и на какое-то время Гарри… нет, Генрих подумал, что чего-то не хватает. Он стал королем, вся страна сегодня простиралась перед ним, но любой король прежде всего человек за всей парчово-золотой роскошью.
Он поднялся с трона и сделал шаг вперед. Потом еще один. Еще два. Крики стихли. Собравшиеся гадали: к кому он сейчас обратится? К лордам? Иностранным послам? Архиепископу?
Но похоже, молодой монарх собирался делать то, что не было записано ни в одном церемониале. Он приблизился к той половине аббатства, где находились женщины. В толпе прокатился легкий шепот — Генрих шел так уверенно, кажется, даже не собираясь скрывать цели своего пути. Там, чуть поодаль от фрейлин, стояла Лилиан в сопровождении матери.
— О Господи… — пробормотала Кэтрин, поправляя на рукаве дочери какую-то несуществующую складку. — только не вздумай выделяться.
Но было поздно: король смотрел прямо на них. Его поступь звучала всё ближе, и Лилиан ощутила, что сердце готово выскочить из груди. Дамы рядом с ними зашептались: кажется, только женщины Мортимеров посмели прийти на коронацию в темном бархате, когда платья их соседок пестрели яркими оттенками. Но сплетницам пришлось расступиться, когда Генрих сделал шаг в толпу.
— Миледи Кэтрин, — сказал он, приблизившись — Всевышним и народом Англии сегодня мне дарована корона. Но даже с нею я не был бы королём в полной мере. Вы воспитали дочь, чьё имя заговорщики пытались превратить в оружие, а для меня оно стало спасением. Я не прошу у вас земель или приданого. Я прошу у вас благословения — на то, чтобы её рука и сердце принадлежали мне.
Этих слов хватило, чтобы даже гордая Кэтрин Мортимер ненадолго потеряла дар речи. Кажется, его речь разрушила в ее душе еще один бастион, выстраиваемый днями и неделями. Она долго убеждала себя в том, что молодой принц не может быть ни надежной партией для ее дочери, ни тем более, правителем, на которого можно положиться. А когда настал миг, доказывающий обратное, она… растерялась. Но все же взяла себя в руки.
— Ваше Величество, — Кэтрин сделала реверанс, слыша, как замерли окружающие, — если моя дочь согласится на ваше предложение, я не буду ей препятствовать. Пусть она сама управит своей судьбой.
Генрих перевел взгляд на Лилиан — и та почувствовала, как от ее лица отлила кровь. Но король ничего добавить не успел.
— Ваше Величество, — к королю склонилась стоявшая рядом леди Бофорт, одна из дам-компаньонок двора со времен бытности при нем Жанны Наваррской, мачехи Гарри, — фрейлинам не делают столь ценных предложений. Этого места достойна лишь королева.
Один из послов, судя по цветам наряда — бургундец, — подтолкнул локтем своего соседа и заметил кощунственно громко:
— Интересно, что скажут французы, если королева Англии окажется не принцессой крови?…
Эти слова потонули в гуле толпы. С другой стороны резко вмешалась герцогиня Кентская, мать Жакетты, и её голос прозвучал с явной обидой:
— Милорд, будущая королева не находится среди фрейлин!
Гул множился. Архиепископ, сделав шаг вперёд, воздел руку — но и его голос не принёс успокоения, напротив, стал вершиной возражений:
— Ваше Величество, — произнёс он с нажимом, — такие решения не принимаются поспешно. Традиция велит, чтобы король сочетался достойным престола браком. Я обязан напомнить…
В этот момент весь Вестминстер напоминал предштормовое море, готовое вспениться вокруг короля и унести его в пучину.
— Довольно! — Генрих произнёс это так резко и уверенно, что аббатство будто содрогнулось. Голоса стихли и хор возражений рассыпался. — вы ошибаетесь. Будущая королева здесь и она стоит перед вами. Если она согласится, конечно.
И наконец, он перевел взгляд на ту, которая уже так давно занимала его мысли. На щеках Лилиан выступил теперь уже легкий румянец, но глаз она не подняла.
— Сегодня, — произнес он, — сегодня Англия поприветствовала своего короля. Но всякий король — фигура, обреченная на проигрыш без верного ферзя. Будешь ли ты моим ферзем, Лилиан?
— Неужели могущественному королю интересно мнение простой фрейлины? — Лилиан позволила себе вежливую улыбку, хоть и внутри себя дрожала от страха.
— Ты — исключение из правил, — тихо ответил Генрих, протянув руку навстречу любимой. Но та не торопилась принимать ее, словно и сама напитываясь рядом с ним королевской уверенностью.
— Тогда будьте готовы к тому, милорд, — дерзко произнесла она, подняв глаза, — что ферзь также будет иметь собственное мнение…
— О да… — по губам короля скользнула лукавая улыбка.
— Тогда и я согласна. — и Лилиан вложила свою ладонь в руку Генриха.
По рядам пронеслись вздохи и приглушённый смех — не от дерзости самой беседы, а от её искренности. Несколько дам зашептались, один из старых лордов покачал головой, но не без улыбки. Граф де Сен-Жермен прищурился, словно уже строил новые расчёты, исходя из произошедшего — или даже мысленно уже делал доклад своему королю. Архиепископ же, нахмурившись, всё же не вмешался: он видел, что в беседе двух влюбленных звучал не вызов Богу, а признание человеческой правды.
— Вот и ответ, — сказал король, обведя собравшихся взглядом. — Перед вами — не просто моя избранница. Перед вами будущая королева Англии.
Толпа взорвалась многоголосым гулом: кто-то хлопал в ладоши, кто-то шептал проклятия, кто-то крестился, но всё вместе это складывалось в единый громкий хорал, который нельзя было не услышать.
А над всем этим зазвучал торжественно «Te Deum Laudamus<span class="footnote" id="fn_40380055_7"></span>», и казалось, что сам Вестминстер принял грядущий союз Лилиан и Генриха, позволив дерзости стать новой священной клятвой.