XXXXIV (1/2)
В аббатстве мягко сияли сотни свечей. Казалось, что весь Вестминстер сегодня был воплощением благочестивой молитвы к небесам. В воздухе висел густой запах ладана, смешанный с ароматом пчелиного воска и нотками сырости.
Протяжно и торжественно звучал орган, словно сами стены отзывались памятью о минувших коронациях и сражениях. Хор певчих подхватил этот величественный напев в благоговейном «Veni Creator Spiritus<span class="footnote" id="fn_40380055_0"></span>». Слова древнего гимна, звучавшие при венчаниях королей на царство задолго до Хэла, поднимались высоко над головами собравшихся, словно взывали о небесном покровительстве для будущего правителя.
Гарри, вошедший в аббатство, шествовал в центре процессии: впереди него несли высокий крест и Евангелие в золотом окладе, позади колыхались хоругви. Шаги священнослужителей отдавались под сводами приглушённым эхом, а сердце Хэла с каждым шагом билось всё чаще. Пение проникало глубоко в его душу. Он вспоминал, как подростком участвовал в коронации отца, видел и слышал все происходящее. Но если тогда он мог зевать, украдкой рассматривая платья дам, то сейчас он воспринимал каждый миг, каждый шаг и каждое слово так остро, точно это было впервые.
«Accende lumen sensibus…<span class="footnote" id="fn_40380055_1"></span>» — пел хор. Гарри невольно вздохнул — как же нужен этот свет! Нужен, чтобы не ослепнуть от собственной власти и не забыть того, что каждого короля делает человеком.
Он поднял глаза и позволил себе окинуть взглядом собравшихся дворян. На будущего короля смотрели лорды Совета, придворные дамы, его настороженно изучали послы. Французы глядели так, будто каждый уже взвешивал цену возможных битв и перемирий; расчетливые бургундцы, судя по их виду, подумывали о пользе союзов с Англией. Горделивые кастильцы в золоте и бархате словно хотели ослепить корону блеском; гонцы же от Папской курии вели себя нарочито скромно. И среди них особняком стоял граф де Сен-Жермен, чьё внимание к наследнику престола было слишком личным для простого посла.
Хэл отвёл взгляд от француза, чувствуя, что в этом море чужих лиц ему нужна поддержка близких. Потому, проходя через толпу, он ненадолго остановился там, где находились его младшие братья, Джон и Хамфри. Движение замерло вместе с ним, подчиняясь воле наследника — несшие крест, Евангелие и хоругви ждали, когда он сделает следующий шаг.
— Я по-прежнему ваш друг и брат, — тихо сказал Хэл, чуть наклонившись в сторону братьев. — И никакой трон этого не спрячeт.
Джон встретил его взгляд с вызовом и так же вполголоса, склонившись вперёд, проговорил:
— Еще бы, братец. Попробуй теперь спрятаться за золотом трона. Для меня ты всё тот же Хэл. Помню все твои грешки и взлёты.
Хамфри, напротив, смотрел на старшего так, будто боялся дышать. Его голос дрогнул, но слова прозвучали ясно:
— Даже под сенью короны ты останешься моим братом, Гарри.
Их короткий диалог длился всего несколько мгновений. Но Хэл знал: обещание, которое он хотел дать, братья услышали. Заметив паузу во время шествия, толпа зашепталась, но никто не понял причины: для посторонних это была лишь заминка, для братьев — тайная клятва верности, запечатлённая в сердце.
Времени задержаться дольше не было и принц двинулся вперед. Легкой слабостью в теле вдруг напомнила о себе прошедшая ночь, кольнула глаза, заставив болезненно поморщиться.
«Infirma nostri corporis…<span class="footnote" id="fn_40380055_2"></span>» — певчие в это время точно вторили состоянию Хэла. И он понял причину этой слабости: будто с каждым шагом по Вестминстеру он все сильнее ощущал вес короны ещё до того, как она коснулась чела. Дай силы — нести её не только ради Англии, но и ради Лилиан. Ради всех них…
Ближе к алтарю навстречу ему вышли прелаты в белых и золотых облачениях. У самого же великого алтаря, прямо возле скамьи смирения, Гарри встретил архиепископ Кентерберийский в бело-золотых ризах.
— Сын мой, — провозгласил он, и голос его разнёсся под сводами, как гул колокола. — Сегодня ты переступаешь порог новой судьбы.
Хэл в ответ почтительно склонил голову. Архиепископ повернулся к собравшимся:
— Народ Англии! Хотите ли вы, чтобы Гарри из Монмута был вашим королём?
Ответом на этот вопрос была краткая тишина, какая обычно бывает в предгрозовом небе до первого раската грома.
— Fiat, fiat!<span class="footnote" id="fn_40380055_3"></span> — отозвались затем люди, и этот крик, повторённый сотнями голосов, зазвенел высоко под сводами аббатства. И хотя Хэл знал: не все дворяне простили ему годы разгульной юности и дерзкое регентство, в этот миг толпа восклицала единым голосом, признавая его своим.
Тогда архиепископ вновь повернулся к Гарри:
— Ты готов принести клятву Господу и Англии?
В ответ принц решительно шагнул к ступеням алтаря. Синий плащ скользнул с его плеч на руки оруженосцев. Те бесшумно отступили, оставив его в одной белой тунике — практически нагим. Он выпрямился, задержал дыхание — и медленно опустился на колени, ощутив холод каменного пола. Это заставило его сосредоточиться и прийти в себя. Так, протянув руку, Хэл коснулся Евангелия, и тиснёная кожа переплёта показалась тяжелей стали.
— Клянусь быть верным Богу и Церкви, — громко и отчетливо произнес он, — клянусь защищать бедных и сирых, вершить суд праведно и миловать достойных милости. Клянусь быть верным сыном Англии, дабы имя её было славно и нерушимо.
Голос его дрогнул лишь на слове «миловать». Он подумал о Лилиан — и холод камня стал ещё тяжелей. Хор же смолк, и в аббатстве стало так тихо, что можно было услышать треск свечей. Несколько аколитов<span class="footnote" id="fn_40380055_4"></span> подошли ближе к Хэлу и подняли над ним богато вышитый балдахин. Теперь он был скрыт от взглядов приближенных — ведь все, чему надлежало произойти, было предназначено только Богу.
В это время архиепископ сделал знак дьякону, и тот поднёс золотой сосуд с миррой. Запах ладана смешался с терпкой сладостью масла — ароматом, в котором слышались и нотки олив Святой земли, и смола неведомых восточных деревьев.
— Господи, укрепи помазанника Твоего, — произнёс архиепископ и коснулся пальцами масла.
Гарри опустил голову. Белая туника натянулась на плечах, и он ощутил, как сердце гулко ударило в груди. На миг слабость и холод рассеялись, сузившись до одного момента настоящего.
Сначала архиепископ мазнул его лоб, и Гарри невольно вздрогнул от ощущения холодных капель на коже.
Потом масло коснулось его груди, прямо над сердцем. Тёплый, вязкий след лег на тело сквозь тонкую ткань туники. Хэл прикрыл глаза: ему почудилось, что это Лилиан приложила руку к его сердцу, чтобы убедиться — оно бьётся только ради неё.
Следующий мазок архиепископ сделал на обеих ладонях. Пальцы будущего короля блеснули в свете свечей, и капли стекли между ними, будто тягучая нить связывала его с алтарём.
— Этими руками ты будешь судить и миловать, — услышал Хэл. — Пусть они не поднимутся на неправду.
Толпа затаила дыхание, не видя действа, но ловя каждое слово. Архиепископ в последний раз коснулся миррой темени Гарри. Масло стекло по его волосам, и в ту же секунду он ощутил, будто все события его жизни сошлись в одно: ночи в пабах, крики на поле брани, смех друзей и шёпот любимой — теперь было скреплено клятвой, которую невозможно отменить.
Священную тишину вновь нарушил первый тягучий аккорд органа. Следом за ним вступил хор торжественными переливами «Firmetur manus tua<span class="footnote" id="fn_40380055_5"></span>». Словами, обращенными к Богу, благословляли также и королей — и сегодня этот гимн касался Гарри, стекая по сердцу словно капли мирры, которые он все еще ощущал на коже.
В этот миг он был не только принцем, не только сыном Генриха IV, но и человеком, которого Бог отметил особым знаком. И всё же глубоко внутри, по-прежнему склоняя голову, он шептал только одно имя: Лилиан.
Балдахин все еще шуршал над головой Хэла, эти звуки едва пробивались сквозь бешеный стук сердца. Но пауза не была долгой: архиепископ воздел руку и к принцу приблизились диаконы. Они осторожно облачили Гарри поверх льняной туники в далматику — тяжелое одеяние с золотым узором и рукавами до запястий. Он ощущал ее так, словно на его плечи легла сама тяжесть справедливого суда и милости.
Далее последовала парчовая супертуника, даже в свечном свете сиявшая так, будто Хэла одели в само солнце. И венчал все это алый хоупленд, расшитый золотом. Балдахин убрали, а принцу помогли подняться с колен. Складки одеяний ниспадали до самого пола — Гарри предстал перед своими подданными уже как помазанник Божий и властитель земной.
Антифона<span class="footnote" id="fn_40380055_6"></span> завершилась и певчие смолкли в преддверии чего-то по-особому важного. И тогда Хэл двинулся в сторону трона Эдуарда Исповедника. Теперь его уже вели не диаконы, путь подсказывало его сердце. Поднимаясь по ступеням, он знал, к чему идет. Знал, что отныне, опускаясь в кресло, принимает на себя всю страну, которую ему надлежит сплотить. Стать супругом короны, братом Англии, объединив ее в новом порыве…
По знаку архиепископа внесли королевские регалии — кольцо, скипетр, державу и меч. Металл сверкал в золотистом свете свечей, точно ожидал той крепкой руки, что овладеет им.