XXXXIII (1/2)

— Всё готово, Ваше Высочество, — доложил появившийся на пороге слуга. Его голос нарушил безмолвие покоев и вернул Хэла из тяжёлых дум в реальность.

— Спасибо, Родерик, — ответил принц, поднявшись с кресла.

Слуга почтительно склонился перед ним и придержал дверной занавес:

— Желает ли Ваше Высочество, чтобы оруженосцы помогли раздеться? По древней традиции, омовение совершается в присутствии свидетелей.

Хэл остановился, задержав на нём взгляд. Он вспомнил, как на днях в Совете канцлер читал перечень старинных церемоний — в каждой из них тело наследника было выставлено напоказ, чтобы все видели: он чист, готов служить Богу и Англии. Однако ему не хотелось, подобно ярмарочному шуту, попасть на обозрение.

— Нет, благодарю, — произнёс он твёрже, чем собирался. — Сегодня я хочу побыть один.

Слуга чуть замялся, словно желал возразить, но склонил голову:

— Как будет угодно Вашему Высочеству. Вода уже согрета и готовы жаровни.

Хэл кивнул и, пройдя в полутемную комнату, ощутил, как тёплый воздух окутал его плечи. В отличие от прохладных коридоров дворца, здесь царило тепло: пламя жаровен потрескивало, бросая медные отблески на каменные стены. В воздухе витал терпкий запах розмарина, лаванды и мяты — смесь, символизирующая очищения и силу по старому обычаю.

Каменный пол был устлан свежим камышом: под ногами тихо хрустели стебли, напоминая о искрящихся на солнце прудах и летнем луге, далёком от тревог и интриг. В центре комнаты стояла большая дубовая купель, окованная железом, и вода в ней была темно-золотой от свечного света. Над водной гладью мягко поднимался пар.

Рядом аккуратно были разложены полотна и длинная белая льняная туника. Всё выглядело так просто, что невольно бросалось в глаза: наследник короны должен подойти к трону очищенным, словно заново рождённым.

Принц остановился на пороге и на миг закрыл глаза, вдыхая аромат трав. В этом запахе было что-то почти интимное, напоминающее о матери, которую он почти не помнил, и о Лилиан, которую не забывал.

Отпустив слуг, Гарри более не задумывался о том, как сбросить одежду. Всё это — ткань, застёжки, сапоги — было слишком ничтожно по сравнению с тишиной, которая ждала его у купели.

Вода играла бликами на коже принца, когда он вступил в нее обнаженным. В этот миг тело Хэла выглядело так, словно его изваял из бронзы божественный скульптор и оживил своим дыханием. Колеблющийся свет множества свечей осветил короткий страшный рубец на левом плече, ближе к ключице — память о Шрусбери, потом отметил застарелый шрам на бедре — след от копья валлийского мятежника. На правом боку белел тонкий след от ножевого ранения — воспоминание о пьяной драке в пабе «Английская корона».

Подобные последнему прегрешения искупались именно сейчас. Вода заскользила по напряжённым мышцам ног, по линии паха и бёдер, по талии — удивительно тонкой для мужчины, — обняла подтянутый живот и поднялась выше, к изгибу груди и сильным плечам. Она не просто омывала — ласкала, жадно приникала к его телу, как первая любовница короля до брака с короной.

Устроившись в купели, Гарри сначала закрыл глаза и запрокинул голову. Капли воды сбежали по его шее к ямке между ключиц. Он зачерпнул воду ладонями и вылил на грудь: струя скользнула вниз, обрисовав каждый мускул, и затаилась там, где желание уже предательски напоминало о себе. В этой интимности не было похоти — лишь тоска по рукам Лилиан. Он представлял, что это её прикосновения, и тело отзывалось дрожью. Как же давно они не были близки!

Руки принца прошли по собственному телу от шеи вниз, по груди, по рельефу живота, дальше, к линии бёдер. В движениях не было спешки: он словно изучал себя заново, как оружие, которому предстоит служить на благо Англии и во имя любви.

Он почти лег в купели, окунулся с головой и вынырнул, отфыркиваясь. Рыжие кудри стали почти черными, прилипнув к вискам. Новый вздох, кажется, уже принадлежал не принцу, а королю.

Затем он устроился полусидя, расплескивая воду, которая уже обнажала немного больше, чем утаивала: напрягшиеся мышцы, изгибы. А то, что несло в себе силу и уязвимость одновременно, скрывалось под водой. Однако в этой наготе не было стыда — только честность, которая и делала его красивым.

Вновь прикрыв глаза, Гарри запрокинул голову назад. С губ его сорвался тихий стон. В его воображении руки Лилиан накрывали его плечи, спускались по груди, задерживались на животе — особенно она любила гладить его шрам на бедре, Хэл прекрасно помнил. Её теплое дыхание смешивалось с паром, её поцелуи — с каплями воды.

Он не боролся с тем, что вспыхнуло внутри. Влага и жар скрыли его дрожь, когда тело отдалось воображаемой близости. Он позволил этому случиться — позволил ей коснуться его так, как не решилась бы ни одна женщина во плоти, кроме неё.

Когда ушло напряжение, он остался сидеть, откинув голову на бортик купели, и на его лице читалось не изнеможение, а ясность. Он был чист — не только телом, но и сердцем, потому что эта страсть была не грехом, а клятвой в верности.

Немного посидев так, Хэл поднялся из купели. Вода стекала по нему, будто смывая последние следы сомнений. Белая льняная туника легла на плечи, как покров новой жизни. Но впереди ждала не постель — а остаток ночи, в которой ему надлежало бодрствовать один на один с мечом, что совсем скоро увенчает его руку. Так велел обычай: наследник проводит последнюю ночь перед коронацией не в объятиях женщины и не в пирах, а в молитве и размышлениях рядом с оружием. Оружием, которое должно быть благородно и очищено, как он сам, и хранить его так же верно, как он поклялся хранить Англию.

Тело ещё горело под тонкой туникой, точно ощущая отголоски воображаемых прикосновений Лилиан. Но Хэл заставил себя усилием воли отогнать эти мысли. Он будет думать об этом лишь тогда, когда станет достоин её. Когда станет достоин Англии.

На пороге спальни господина встретил Родерик, низко склонившись:

— Всё готово к ночному бдению, Ваше Высочество.

Гарри молча кивнул, словно еще находясь наедине с самим собой. Родерик накинул на плечи господина теплый шерстяной плащ с капюшоном — после омовения в тепле нуждался даже будущий король, — и, еще раз поклонившись, вышел. Ткань была простой, грубой на ощупь, и в этом было что-то правильное: сегодня наследнику предстояло бодрствовать не в золоте и парче, а в скромности и молитве.

Спальня регента была превращена в небольшую капеллу. Кровать тонула в темноте, словно отрезанная от взора, зато на столе в ряд горели свечи. Их пламя колыхалось от лёгких сквозняков, и казалось, что страницы раскрытого Псалтыря шевелились сами собой. Ниже, на скамье, на покрывале, лежал меч справедливости, вручённый Гарри в стенах Тауэра. На полу, у скамьи, была положена маленькая бархатная подушка для коленопреклонения. Каменные плиты под ней хранили ночной холод, и Хэл знал: предстоящие часы не станут облегчением для тела.

За окном всё ещё властвовала ночь: сквозь тяжёлые ставни едва пробивался ветер, несущий запах угля и далёкой Темзы. Тьма обступала дворец, и только это крошечное пламя свечей противостояло ей, словно оберегая путь будущего монарха.

Накинув на голову капюшон плаща, Хэл опустился на колени перед самодельным алтарём. Он оперся на скамью, на которой лежал меч, коснулся ладонью холодного эфеса и закрыл глаза.

Сначала слова молитвы текли спокойно, но ночь быстро обнажила его слабости. Колени ныли, спина горела, веки тянуло вниз, будто сама корона уже давила на голову. В какой-то миг он сдался: склонился над мечом, практически позволяя телу обмякнуть.

— Господи… — прошептал он. — Я не выдержу. Если я слаб здесь один, как же я вынесу их всех? Дай сил!

Ответом ему была тишина, в которой лишь слегка потрескивали свечи. И в этой тишине Гарри услышал голос — суровый, властный и слишком знакомый:

— Король не жалуется. Король держит силу в кулаке. Я взял власть — и удержал её. Сделай меньше, и Англия падёт.

В свечном свете отец стоял перед ним таким, каким Хэл запомнил его в последние годы: осунувшийся, с тяжёлым взглядом запавших глаз, но по-прежнему такой же жесткий, как и при жизни.

— Ты хочешь быть мягким? — продолжил Генрих IV со свойственным ему холодным сарказмом. — Тогда запомни: мягкое сердце — лучший щит для чужих клинков.

Хэл скрипнул зубами и, стоя на коленях, выпрямил спину. В груди поднялся протест, но рот пересох настолько, что невозможно было и слова сказать.

Рядом внезапно стало светлее, словно незримые руки принесли еще свечей.

— Позволь себе быть человеком. — прозвучал теплый и нежный женский голос.

Конечно, это была Лилиан. Хэл повернул голову и ему померещилось, что она смотрела так, будто знала: его сила не в жестокости, а в честности.

— Но если я упаду? — выдохнул он.