XXXXII (2/2)
— Ты поздно, Хэл. — он подскочил и насмешливо козырнул старшему. — И выглядишь так, будто сам Тауэр вынес на плечах.
Гарри снял перевязь с мечом и опустил её на стол так осторожно, словно это был не клинок, а чаша с кипящей смолой.
— В каком-то смысле так и есть, — устало сказал он, занимая кресло у камина рядом. — Теперь этот бремя будет со мной всегда.
— И всё же я завидую тебе. — Джон плюхнулся обратно в свое кресло и вытянул ноги поближе к камину. — Тебе дано одно, чего не даст ни корона, ни меч. Ты можешь любить. И ты так это делаешь, братец, что слышно даже глухим и видно слепым.
Гарри задержал взгляд на пламени свечей и ответил тихо:
— Ради неё всё это и имеет смысл.
Некоторое время они сидели молча, слушая шум ночного Лондона за окнами. Потом Джон встал и хлопнул брата по плечу:
— Ну что ж. Завтра ты станешь Генрихом V. Но пока ты все еще Хэл…
— И ты пришел для чего-то серьезнее, чем просто сказать мне это? — Гарри поднял голову.
Джон театрально ударил себя кулаком в грудь и закатил глаза:
— Смотрите-ка! Еще не успели на него корону примерить, а оказалось, что он умеет делать важное лицо и читать мысли собеседника. Настоящий король. А я ведь собирался всё завуалировать в длинный рассказ про дорожную грязь и плохое пиво в Уэллингборо…
Он подошел к камину, и в комнате вновь повисло молчание.
— Я приехал туда с гвардейцами, Хэл. И знаешь, что мне первым бросилось в глаза? — вновь заговорил Джон. — Тишина — нечестная, ненастоящая. Собаки не лают, крестьяне прячутся, а ставни хлопают будто сами собой. Такую тишину я видел только на полях перед битвой, когда каждый ждёт, кто выстрелит первым.
Хэл наклонил голову, не нарушая рассказ брата ни словом. Тот оторвался от теплого места у камина и заходил по комнате:
— Похоже, там было целое змеиное кубло. Те, кто ждал сигнала, те, кого могло поднять одно-единственное письмо с подписью «Л.М.». Мы нашли бумаги, сургуч, даже перепачканного чернилами мальчишку-посыльного и еще несколько человек. Но главные шишки, конечно, почуяли и успели скрыться.
— Был ли какой-то необычный знак? — перебил собеседника Гарри. Джон перестал ходить туда-сюда, остановившись на полпути.
— Был. На одной из сургучных печатей стоял оттиск змеи. Пока не видел ни у кого такого перстня.
Гарри поднял глаза, и на миг ему почудилось, что в огне камина вспыхнуло отражение зелёного камня. Перстень. Он слишком хорошо помнил его на чужой руке. Но вслух ничего не сказал — только крепче сжал подлокотник кресла.
Джон заметил жест брата и прищурился, но не стал вставлять лишних вопросов.
— Там и правда было целое кубло, Хэл. — он покачал головой, вновь заходив по комнате, — и мы выловили не всех змей. Мне страшно, что главные из них еще могут выползти.
Вдруг он резко развернулся к Гарри и криво улыбнулся:
— Так что можешь гордиться: твоя красотка уже вдохновила первый настоящий заговор. Настоящая королева, что и говорить.
Хэл тряхнул головой, не поддавшись на подколки:
— Её имя использовали, Джон. Но имя — это не сама девушка.
Он замолчал, и пальцы его непроизвольно сжали подлокотник кресла так, что костяшки побелели. Взгляд его потяжелел.
— Я слишком хорошо понимаю, что они могут вернуться, — продолжил Гарри, тише, почти шёпотом. — Попробуют ещё раз. И если снова осмелятся коснуться её…
Он резко поднял глаза на брата, и в них мелькнуло не только обещание мести, но и настоящий безотчетный страх.
— …тогда я стану для них огнём. Огнём, который сожжёт каждую змею, выползшую из тени.
Джон чуть склонил голову, поняв, что впервые за вечер не нашёлся с быстрым ответом. Потом усмехнулся, опуская глаза:
— Ну, если ты и правда огонь, братец, то мне остаётся быть рядом с теми, кто подбрасывает дрова.
Он похлопал Хэла ладонью по плечу и добавил совсем тихо:
— Только смотри — не сожги сам себя.
Тяжесть слов брата давила не меньше, чем вес меча и осознание завтрашнего дня. А когда Джон ушел, в покоях повисла давящая тишина. Гарри сидел неподвижно, ощущая скопившуюся в груди усталость, которую не сняло бы ни вино, ни хороший крепкий сон.
Но о сне не могло быть и речи: впереди регента ждала еще одна бессонная ночь — ночь бдения и очищения. Слуги уже готовили зал, куда внесут просторную деревянную купель, наполненную водой с травами. По обычаю будущий король должен был смыть с себя всё прежнее — юность, дерзость, страх, грехи.
Хэл поднялся. Он знал: прежде чем завтра днем на его голове окажется корона, ночь обнажит его самого — до мельчайших подробностей души и тела.