XXXXII (1/2)
Ночь медленно опустилась на Тауэр. Факелы у ворот дрожали на ветру, а стража, выстроенная вдоль дороги, молчала. За спинами дозорных возвышались каменные башни — тёмные, незыблемые, с узкими глазами-бойницами, в которых вспыхивали золотые отблески света.
Принц Гарри шёл вперёд, чувствуя, как каждая ступень под ногой отзывалась гулким эхом, смешанным с перестуком лошадиных копыт у ворот и скрипом факельных держателей. В караулах перекликались стражи, и их алебарды отчетливо звенели в ночи. Где-то под башенными сводами мрачно ухал филин, а от Темзы тянуло сыростью и запахом угля.
Будущий король не был один: рядом шагали казначей, канцлер и констебль Тауэра. У каждого на груди поблескивали печати и звякали тяжёлые церемониальные цепи. Но Гарри ловил себя на мысли, что шум вокруг словно отступал, превращался в гул, пока он двигался вперёд, и будто стены сами наклонялись сверху вниз, наблюдая.
На время отступили все треволнения приёма, прошедшего днём. Лица послов, дворян Совета, придворных красавиц слились в одно, сиявшее для него подобно полярной звезде — Лилиан. Не корона манила его, а она, его любовь. Но именно корона приближала её — словно тяжёлый ключ, который открывал не только двери сокровищницы, но и право назвать её своей.
Они дошли до ворот Белой башни. Констебль поднял руку, и стражники в мундирах с золотой нитью расступились, открывая узкий проход. Знатные путники вошли в него. За дверью проход превратился в галерею, ведущую вниз, к центру крепости. Факельный свет нервно отплясывал на стенах, и Гарри заметил в тусклом освещении тёмные потёки — башня будто плакала.
Но перед первой решёткой все остановились. Казначей вынул из-под мантии длинный ключ с тяжёлым зубцом, канцлер приложил к печати свою цепь, и только после этого замок поддался. Железо заскрежетало, словно нехотя отдавало свое сокровище.
И вдруг в неровном свете факелов перед открытой решёткой проступила фигура — высокая, в белом, обагренном кровью, облачении архиепископа, и с крестом в поднятой руке. Лицо было неразличимо до конца, только тяжелый взгляд немигающих глазниц будоражил сердце Гарри. Ему даже показалось на миг, что в этом взгляде он четко увидел собственное отражение, будто призрак смотрел прямо в его душу. Будто сличал ее с душой покойного короля.
Хэл знал, кто перед ним: сам архиепископ Кентерберийский Томас Беккет — мученик, пролитая кровь которого когда-то потрясла Англию, — преградил ему путь.
Отец взял корону силой и по этой причине никогда не встретил бы взгляда архиепископа — его бы осудили, отвергли. Но он, Хэл, наследник по крови и по правде, стоял здесь. И вдруг понял, отчего призрак явился именно ему: у него было то, чего не имел его отец. Лилиан.
Любовь, которая не требовала насилия. Истина, которая не нуждалась в предательстве, в облачении в удобный вид. Ради неё он хотел быть королём, ради неё учился быть честным с самим собой.
Тем временем призрак не сказал ни слова. Но в его молчании было больше, чем в любых проповедях: корона держится не на солдатских штыках, а на правде.
Хэл не отвёл глаз, словно соглашаясь с этим. И тогда показалось ему, что мученик едва заметно склонил голову — не как перед королём, но как перед человеком, которому дозволено идти дальше. Мгновение — и видение растаяло, будто его и не было. Хэл не был уверен — увидел ли он святого или собственный страх, облечённый в эфемерную плоть. Но колени дрогнули так, что он подумал: неровен час упасть здесь, прямо у сокровищницы.
— Печать цела, — ровно произнёс канцлер. Казначей поднял ключ, констебль кивнул. Замок щёлкнул, и тяжелая дубовая дверь отворилась.
Смирив дрожь, принц упрямо шагнул дальше в проём, но сердце его знало: завтра он примет власть не только от живых и мёртвых, но и от неё — от той, что смотрела на него яснее всяких призраков.
Навстречу им из открытой двери хлынул холод. В какой-то момент Хэлу померещилось, что воздух здесь другой: неподвижный, густой, словно хранил дыхание всех королей до него.
Сундуки стояли рядами, на их крышках поблёскивали латунные кольца. На постаменте под бархатным покрывалом лежала корона его отца. Рядом — массивный меч с крестовидной гардой. А у дальней стены, в тяжёлой резной раме, висели ключи в связке — символ главных замков Англии. Это была сокровищница английской короны — сердце Белой башни.
На несколько минут между всеми четверыми повисла тишина. Затем выступил казначей: сняв со стены тяжелую связку ключей, он преклонил колено, протягивая их Хэлу:
— Ваше Высочество, — проговорил он, — ключи от казны королевства вручаю вам. Это символ заботы о вверенных вам людях. Помните: ключи открывают не только замки, но и сердца. Неверно закрыв их, можно потерять больше золота, чем то, что уже находится в хранилищах.
Регент принял связку, ощутив холод железа в ладонях и ту незримую тяжесть, о которой было сказано. Казначей поднялся и отступил на шаг назад. В это время Гарри бережно передал ключи лорду констеблю, который повесил их обратно на место в раме.
После этого вперёд шагнул канцлер, держа в руках пурпурную подушку, на которой лежала корона — тяжелый обруч из старого золота. Она не была украшена драгоценными камнями и этой аскетичностью напоминала шлем рыцаря, который вот-вот ринется в бой.
— Это венец вашего отца, милорд. Но пока это — не ваше бремя. Однако завтра оно будет возложено на вас с кровью, клятвами и слезами нашего народа. Вас увенчают короной — и весь мир поднимется против вас. Но если выдержите — весь мир падёт к вашим ногам.
Принц в молчании склонил голову, простирая руки над золотым обручем так осторожно, словно боялся, что корона прожжёт ему ладони.
Корона вернулась на место, и наконец к Гарри приблизился констебль. Он вытащил из ножен меч с крестовидной гардой, возложив его горизонтально на ладони.
— Меч справедливости, Гарри из Монмута. Не для завоевания — для меры и суда. Не для гнева — для правды. В твоей руке он будет либо мечом Господним, либо клинком тирана. Но помни: он разит не врагов, но прежде всего самого носителя.
И он вложил меч в руки принца.
Гарри крепко сжал холодный эфес, ощущая ответственность, что опустилась на плечи. В этот миг он вспомнил голос Лилиан: «Позволь себе быть человеком». Вспомнил смех Джона: «Ты пахнешь жизнью, братец». Вспомнил глаза Мэг, в которых была вера в него. Вспомнил хриплые песни Саквилла, мальчишек, игравших на улочке близ «Слепой свиньи»…
— Я приму всё это, — сказал он негромко, — и не отступлю. Пусть свидетелем моим будет ночь, Тауэр и память моих отцов.
При этих словах пламя факелов затрепетало, словно подтверждая клятву. Гарри перекинул поданную констеблем перевязь через плечо и опустил меч в ножны, пристегнув его к перевязи. Щелчок застёжки прозвучал слишком громко, а перевязь легла через плечо и грудь, и тяжесть меча потянула вниз — тяжесть власти, от которой он не мог уклониться.
Обряд был окончен и небольшая процессия двинулась прочь из сокровищницы. Обратный путь дался Гарри немного спокойнее: думая о происшедшем, он чувствовал, как выпрямляется спина, хоть и на сердце становилось тяжелее.
Они вышли из мрака Белой башни в ночной двор. Факелы у ворот затрепетали сильнее, будто ветер приветствовал их возвращение. Стража подняла алебарды, и звон металла разнёсся над каменными стенами.
Принц шагнул вперёд первым. В свете огня его силуэт с мечом на боку показался выше, чем прежде. В тот миг дозорные молча переглянулись — и, не сговариваясь, ударили древками алебард об мостовую. Эхо прокатилось по двору, словно приветствие будущему монарху.
Гарри обернулся и махнул им рукой. С этого жеста начиналась новая жизнь. Ещё вчера он был сыном покойного Генриха, регентом, наследником, а сегодня в глазах даже простых стражей принц Уэльский стал представителем высшей власти.
Он сел в ожидавшую у подножия башни тёмную карету. Колёса скрипнули по булыжнику, и Тауэр остался за спиной. Но тяжесть меча у бедра напоминала: часть крепости теперь всегда будет в нём самом. Так же, как в Тауэре окончательно остался мальчик-принц, чтобы завтра переродиться в Генриха V.
Лондон спал, но под этим сном чувствовалась тяжесть дыхания тысяч душ. В тишине ночи слышался лай собак, перекличка часовых, плеск воды у пристаней. Город будто ждал утра — и того, кто завтра станет его королём.
А вот и дворец. Распрощавшись с лордом канцлером и казначеем, Гарри направился к себе и даже не удивился, когда увидел зажженные свечи. По-хозяйски развалившись в кресле, брата ждал Джон.