XXXIX (1/2)

Этот приём был первым торжеством после не до конца прошедшего траура по Генриху IV. Тяжёлые чёрные ткани ещё висели на некоторых стенах, но поверх них уже развевались пурпурные и золотые знамена Ланкастеров. Близилась коронация нового короля, и казалось, сама жизнь стремилась затмить смерть, оттесняя скорбь в дальние углы дворца.

В огромном зале, освещённом сотнями свечей, воздух был наполнен запахами вина, воска и первых весенних цветов, которые распорядители дворца с осторожностью расставили вдоль стен. Мягкий гул голосов, звон бокалов и тихие переливы лютни создавали ощущение, что двор пытался вспомнить, как это — радоваться, смеяться и кружиться в танце.

Лилиан выглядывала из-за колонны, наблюдая, как приближаются французские и генуэзские послы в богато украшенных одеждах. Французы — в глубоких синих и винно-красных бархатных нарядах, с вышитыми лилиями на плащах, — держались с той выверенной любезностью, что полагалась вежливому врагу, пришедшему с мирными речами. Генуэзцы же, в длинных тёмных капах с серебряными цепями купцов и корабельных магистров, казались чуждыми иным придворным нарядам, словно морской ветер всё ещё тянул их за подолы одежд.

Лили привлекала изысканность их нарядов, чужая манера держаться, безукоризненность жестов — и вместе с тем всё внутри противилось: она не доверяла ни этим людям, ни тому миру, что они представляли. Ей было любопытно и вместе с тем неуютно — слишком яркий свет, слишком звонкий смех, чужая игра. А еще… еще юная леди Мортимер прекрасно помнила своё место при английском дворе — зыбкое, как лёд на мартовском пруду.

После всего, что случилось, её положение казалось не укреплённым, а вывернутым наизнанку. Она была теперь не просто наследницей знатного рода — но кем? Свидетельницей под защитой регента? Нежеланным символом скандала?

Зал пестрел цветами, как поле после зимы, но даже эта красота не могла отвлечь от ощущения, будто всё здесь было маской, шелковой пеленой, натянутой поверх пороховой бочки. В каждом жесте, в каждом взгляде и иностранцев, и англичан читались политика, обещания, брачные намёки. И все это вселяло в саму Лилиан не то странные предчувствия, не то тоску на грани разлуки.

И только один взгляд из другого конца зала мог бы вернуть Лилиан ощущение земли под ногами. Жаль, что этот взгляд не повиновался первому же зову ее сердца — и по крайней мере, не сейчас.

— Волнуешься? — тихо спросила появившаяся рядом Мэг. Лилиан передернула плечами и нервно улыбнулась вместо ответа.

— Я бы тоже волновалась, — продолжила Мэг, поправляя складку на своей юбке. — Столько свечей, что можно растопить всё северное побережье. Столько французов, что хоть «Аве Мария» пой. И ещё этот Бэйлис, который смотрит так, будто примеряет тебя к интерьеру своего замка.

Лилиан попыталась изобразить улыбку, но это вышло слабо.

— Не бойся, я рядом. Если что — уроню поднос с вином прямо ему на камзол. Или... наступлю на ногу послу. Ты же знаешь, как у меня с танцами.

— Мэг… — Лилиан покачала головой, пряча улыбку.

— А если уж совсем всё пойдёт наперекосяк, просто вспомни выражение лица Его Высочества, когда он увидит, как кто-то другой подаёт тебе руку. Уж он-то одним взглядом точно сдвинет пару звёзд с небес. Или пару гостей из зала.

Лилиан многозначительно закатила глаза, а потом перевела внимание на свой веер.

— А теперь, — Мэг подмигнула подруге, — держи спину прямо, голову — гордо, и помни: ты не только леди, ты ещё и та, на кого все смотрят. Даже если они делают вид, что не смотрят. Особенно если делают вид.

В другом конце зала Гарри рассеянно слушал лорда Уикхема, давя зевоту.

— …я конечно, стар, но не слеп. Всего лишь говорю, Ваше Высочество, что мир с Францией вещь хрупкая, как стекло. Один неудачный взгляд, один неосторожный тост — и всё рассыплется в прах. А эти послы… у них глаза ястреба и улыбка паяца. Подозреваю, они уже прислали донесения своим королям, не дожидаясь, что мы скажем хоть слово.

Хэл слегка поморщился:

— Помилуйте, друг мой — но при всем понимании ситуации, скажу вам, что опасность может быть гораздо ближе, чем вы себе представляете.

— Тоже верно. Но я и говорю, — повторил Уикхем, снизив голос, — граф Бэйлис, например, нынче оживлён до неприличия. А ведь всего неделю назад при голосовании в Совете его кандидатура… хм… не нашла нужной поддержки. Не забыли, как он при этом улыбался? Слишком спокойно, попомните мое слово.

Хэл посмотрел на старика повнимательнее.

— А теперь глядите, — продолжал Уикхем, словно размышляя вслух, — этот хлыщ сидит у камина с герцогом Эксетером, кивает французам, шепчется с епископом — и будто между делом глаз не спускает с леди Мортимер. Смотрит точь-в-точь как покойный Генри Болингброк на корону своего кузена. Едва ли это случайность. Иногда, милорд, шахматисты ставят не короля, а ферзя под удар, чтобы отвлечь. А потом делают ход конём.

Принц тихо выдохнул.

— Думаете, он ищет реванш?

— Я думаю, что мужчина, потерявший влияние, но сохранивший амбиции, опаснее, чем любой из этих французов. Те хотя бы играют по привычным правилам. А вот у графа, полагаю, в рукаве совсем иные карты.

Хэл хотел что-то возразить, но в этот момент две заботливые ручки скользнули по его плечу, касаясь сползающей тёмно-синей перевязи с вышитым золотым девизом — знаком Ордена Подвязки, которым гордился каждый из лордов Совета.

— Ваше Высочество, — раздался за спиной принца кокетливый голос. — позвольте придать вашему великолепию больше блеска…

— Миледи Жакетта, — Хэл коротко кивнул Уикхему и развернулся в сторону говорившей, отвесив сдержанный полупоклон, — метите на пост главного церемонимейстра, я полагаю?

Жакетта Кентская, статная изысканная красавица, ответила мелодичным смешком, а веер ее на мгновение качнулся, как крыло бабочки — и снова замер.