XXXII (1/2)
Каморка рядом с конюшней пахла копотью, затхлостью и сырой соломой. В стены, казалось, въелся кисловатый дух овчины и нотки конского навоза. А сквозь оконную щель пробивался луч солнца, скудно освещая две фигуры — одна перед маленьким треснувшим зеркальцем, другая чуть поодаль, на покосившейся лавке.
— Да уж, милорд, — подала голос фигура с лавки, — многое я повидал, а вот английского регента в этой мешковине — впервые.
Тот, кого назвали милордом, молча оглядел себя. Потертая шерстяная куртка цвета болотной травы, кожаный пояс, грубая полотняная рубаха, штаны с заплатами на коленях. Старые запыленные сапоги поскрипывали, когда он прошелся туда-сюда. Тем не менее, подобающий для похода в город образ был готов. Для полного слияния с толпой не хватало только, наверное, охапки сена за спиной.
— По-твоему, я должен был выйти на улицу в пурпуре и бархате, Пойнс? — наконец резюмировал он, поправляя неуклюже сползающий ворот рубахи. — Тогда весь Лондон сбежался бы полюбоваться моим падением. Да и твои шутки тогда были бы недолгими.
Пойнс, не унимаясь, покачал головой:
— Ах, Хэл, тебе бы лицедеем родиться. Ну и ремнем же затянулся — мельничный осел из Глостершира обзавидуется. И... — он наклонился, — эти сапоги. Клянусь святой Бригиттой, я видел такие на бедняке, что ловил крыс в Крайстчерче.
— Тем больше правдоподобия, — невозмутимо отозвался Гарри, накидывая залатанный черный плащ. — И запомни: пока мы среди простого люда — я не Хэл, не Гарри, не принц. Я — Том Купер, ремесленник из Йорка. Хочу послушать, что говорят в народе, не почести собирать.
— Том Купер... — протянул Пойнс. — А я, выходит, кузен Джо. Ну что ж, кузен Том, вперёд к великим уличным подмосткам. Может, в этот раз удастся узнать, сколько стоит королевская шея по мнению мясников и портных.
Хэл вздохнул и подошел к двери, толкнув ее плечом:
— Пошли.
Его собеседник хмыкнул, поднимаясь и следуя за ним. Идти пришлось не слишком долго: путники миновали подворотню, прошли пару относительно тихих узких улочек, мощеных неровным булыжником. Они шли молча, натянув капюшоны и скрывая лица, а ветер доносил до них запахи копченой скумбрии с лавок неподалеку, кислинки кожевенных мастерских и дымок пабов, вперемешку с далеким звоном кузнечных молотов и криками торговцев, перекликавшихся над прилавками. Людей вокруг стало больше — Гарри и Пойнс вышли в самое сердце города, жившего своей жизнью, не подозревая, что по его улицам идет будущий король.
То тут, то там покрикивали зазывалы:
— Свежая скумбрия, милорды! Налетай!
— Льняное полотно, добрый товар — утром выбелено!
— Горячие пироги! Горячие пироги!
Где-то гавкали собаки. А город кричал, шептал, жевал, ругался, спорил — и всё это разом, не зная сна. Каменные фасады домов давили сверху, словно серые исполины; сточные воды стекали по резным желобам, булыжник был скользким от грязи и недавно прошедшего дождя, а весенний воздух — сырым. Люди, как муравьи, сновали мимо: торговцы, подмастерья, купцы, пьяницы и мальчишки с корзинами.
Пойнс шагал чуть впереди, ловко лавируя между лотками с гусиной печенью, бочонками кваса и толстыми цыплятами, насаженными на вертела. Хэл шёл немного поодаль, внимательно прислушиваясь к обрывкам разговоров.
— Да не сам он милость даровал, — доказывала одна старуха другой у лавки свечных дел мастера, — поди, Совет заставил.
— А я тебе говорю, Марта, девка Мортимерова ходит к нему в опочивальню. Своими ушами слыхала, как косой Бен рассказывал, а у него внучонок-то при дворе!
— Ну конечно, хорошо видать, голубкам. Вот ее родню он и милует.
Хэл сам не заметил, как замешкался у свечной лавки. Подошедший Пойнс быстро оттянул его за рукав:
— Похоже, кузен, торговки свечами лучше осведомлены о делах в королевской опочивальне, нежели вы сами?
— Если они еще раз назовут Лили «девкой», я забуду, что я не принц, — пробурчал Гарри, на что рука провожатого слегка похлопала его по плечу.
— Ох, Томас! Пошли уже дальше! Изнываю от желания отведать кружечку пива в «Слепой свинье». Говорят, там варят пиво так, что святой бы — и тот соблазнился.
Хэл покорно позволил себя увести, хотя был напряжен. Пойнсу показалось, что неровен час — и «кузен Том» обязательно забросит пару-другую человек в Тауэр. Но, зная своего спутника, он удержался от ремарок.
Они миновали харчевню «Под сенью креста». Тут разговоры были поподробнее.
— Так Уишоу под пытками выдал Мортимерову девицу. А потом оказалось — невинная она! Нет, кто в это поверит, я вас спрашиваю?
— Говорят, заговор шире был. Может, кто в Совете покровительствовал заговорщикам?
— А я слыхал, Джон Ланкастер!
— Да не смеши, королевские братья — не разлей вода! То французы нашему государю хотели подгадить! Зуб даю!
— Как бы ни было, — а принц и сам боится, чтобы не отравили! И вино, и еду — все прежде пробуют слуги!
Хэл поморщился, нервно поддернув капюшон. Пойнс же, словно ядовитая молва их не касалась, тихо насвистывал.
— Ах, как любят трепать языками жители нашего прекрасного королевства! — он обернулся к принцу, прекратив насвистывать, — не пора ли и нам, кузен Том, перекинуться парой словечек?
— Ради чего? — хмыкнул Гарри.
— Чтобы шепнуть им что-нибудь новенькое, раз уж мы так удачно в гуще слухов. И проверить, как быстро оно дойдёт до ваших собственных ушей уже завтра во дворце.
Хэл усмехнулся и покачал головой:
— Ещё рано. Сегодня я слушаю. Завтра — сделаю выводы.
В этот момент чуть поодаль от них раздался лязг цепей и ругань — кого-то задерживала королевская стража. Как легко улицы превращались из рассадника слухов в место наказания! Сердце Хэла дрогнуло в осознании этого.
— Смотри, Джо, — сказал он вполголоса своему спутнику, — смотри внимательно. По улицам ходят три советника любого короля — голод, ненависть и страх. И мне определенно надо подобрать других, если я хочу успеха.
Пойнс бросил на него взгляд из-под капюшона и фыркнул:
— Тем не менее, народ благоволит к тебе, дорогой Том. Обсуждают, но проклятиями не сыплют — уже дорогого стоит. Хотя народная любовь для правителя — что хорошее вино. Приятно пить, но легко пьянеешь и похмелье приходит тяжелое.
— Потому мы и здесь — усмехнулся Гарри, — чтобы помнить вкус дыма, запах крови и цену людской молвы. Где там твоя «Слепая свинья», Джо?
— Дак тут! За поворотом! — Пойнс остановился и кому-то помахал, — Дружище, покажи дорогу путникам из Йорка — сказали, у вас тут «Слепая свинья» кормит лучше королевского стола.
Проходивший крестьянин, к которому была обращена эта речь, указал рукой куда-то налево:
— Вон там, милорд… тьфу, простите, господин. Через рынок — и напротив сапожной лавки старика Блайта.
— Спасибо, добрый человек. — Пойнс продолжал разыгрывать своего, — У нас в Йорке хмельной напиток не хуже, но говорят: у ”Слепой свиньи” — свой секрет. Любопытно ж нам, северянам.
Сказав это, он потянул за собой Хэла. Они шли дальше. На базаре принц успел наслушаться и о налогах, и о тайных камерах Тауэра, и о допросных в королевском дворце, и даже о магии. Брови его были сумрачно сдвинуты, словно он, слушая это все, в голове уже создавал план дальнейших государственных перемен.
«Слепая свинья» и правда располагалась там, где сказал прохожий, и путешественники быстро ее нашли. Сам паб находился за низкой, обшарпанной дверью, натужно скрипевшей и оглушительно хлопавшей всякий раз, когда ее открывали посетители. Над входом болталась закопченная вывеска с нарисованной свиньей: один глаз животного располагался чуть выше другого, придавая морде хрюшки насмешливо-глуповатый вид.
Внутри было тесно, низко и полутемно. Толстые балки под потолком, почерневшие от дыма и времени, будто сгибались под весом десятилетий. Воздух стоял тяжёлый, напоённый смесью запахов: древесного дыма, кислого эля, тушёной брюквы, овечьего сыра и человеческого пота. В дальнем углу потрескивал камин, сложенный из грубого камня — огонь в нём больше чадил, чем грел.
Вдоль стен тянулись длинные, потертые дубовые лавки и столы, местами залитые пивом. Грубые глиняные кувшины с элем на столах соседствовали с обглоданными куриными косточками и корками хлеба. За стойкой, похожей на прилавок рыночной лавки, суетился круглолицый трактирщик в замасленной кожаной жилетке — он наливал напитки, перекрикивая шум и споры посетителей.
Публика была самая пёстрая: мясники с закатанными до локтя рукавами, купцы, мастера, несколько городских стражников, а пара бродячих певцов у дальней стены перебирали струны лютни. Изредка из-за занавески, ведущей в заднюю часть трактира, выходили служанки — то вынося подносы, то убирая опорожнённые кружки.
Дым от факелов и очага поднимался вверх, кружа под потолочными балками, и временами клубами спускался вниз, щекоча горло. Здесь обсуждали последние сплетни, торговые сделки и, конечно, политику. Здесь шептались о короле и его советниках, об Уишоу и Мортимерах, но куда более откровенно, чем на улице.
Пойнс окинул помещение быстрым взглядом, щурясь и привыкая к полумраку:
— Вот она, настоящая сердцевина королевства, кузен Том. Здесь самый сок, самый дурной запах нашего Лондона, — пробормотал он со смешком. — Зато пиво, говорят, здесь достойное.
Они отыскали место у стены, на старой лавке, где было поспокойнее, и уселись, стараясь не привлекать к себе внимания. Но со временем Хэл уловил следующий разговор справа от них:
— Милосердный, говоришь? — спрашивал какой-то селянин, судя по кулакам — кузнец, своего собеседника, — А вот у старого Генриха рука не дрожала. Слово дал — голову с плеч. Потому и боялись, и слушались.
— Но разве страх — прочная основа для правления? — не выдержал Хэл, стараясь не обращать внимания на предостерегающие знаки Пойнса, — Боятся до поры — а потом предают.