XIX (2/2)

Лили не сразу поняла, что действительно дрожит и едва держится на ногах.

— Он бы не хотел, чтобы ты смотрела, как его хоронят, — мягко сказала Мэг. — Пошли. Пока никто не обернулся.

****

Наступил вечер и за окном наконец-то заморосил дождь. И казалось Лилиан в этот момент, будто дождь тоже тонко человечен, словно он, как скорбящий весь день близкий человек, решил наконец-то излить свою боль под вечер в слезах. Когда на него не смотрят.

Мэг заставила подругу переодеться по возвращении с похоронной процессии и заботливо завернула в плед. Но Лили все равно дрожала, сидя в кресле под пледом и обнимая руками колени в отчаянном, почти детском жесте. Мыслей не было, наступило какое-то тягучее, вязкое отупение, как будто ее вытряхнули из кошмарного сна и забыли разбудить. И при этом ярко горели свечи, точно единственное живое существо в мире скорби и тьмы.

В этот момент скрипнула входная дверь покоев, зашелестели шелка. Мать.

Кэтрин остановилась на пороге маленькой гостиной. Дочь не смотрела на нее, но чувствовала кожей материнский взгляд.

— По пути к тебе повстречала Мэг, — начала она, — девочка просила никому тебя сейчас не беспокоить. Но я не просто «кто-то».

— Знаю, — вяло отозвалась Лилиан, закрыв глаза. Ее сейчас не заботило то, что она произнесла это абсолютно не к месту, невпопад — просто хотелось, чтобы ее оставили в покое. Но у матери, похоже, было об этом другое мнение.

— Сегодня его опустили в склеп, — заговорила она, — государь теперь в обществе великих мира сего. И лежит по правую руку от него Мария де Богун, его любимая жена и мать троих принцев.

— Он всегда уважал силу крови и свой род. И теперь он с теми, кто любил его, — откликнулась безучастно Лилиан.

— А еще он уважал долг. Особенно семейный. — резко заметила Кэтрин, опускаясь в кресло напротив. Свечные огоньки испуганно колыхнулись, но не потухли, пока мать и дочь молчали.

— Я слышала, принц Хэл в аккурат после твоего освобождения из-под следствия устроил взбучку Совету и лично дознавателю Маррею. И что приговор для Седрика ужесточат, — наконец-то продолжила Кэтрин. Кажется, это был вызов откровенности Лилиан. Но та предпочла молчать, зябко кутаясь в плед и глядя невидящим взором перед собой.

— Почему ты решила, что родную кровь можно смыть любовью? —вдруг тихо спросила мать.

Пощечина. Прямая пощечина гордости, чувствам Лили. Ей показалось, что на какой-то миг перед глазами все потемнело — и все же эта тихая фраза смогла взбодрить ее.

— Он погиб бы, мама! — вскинулась Лилиан с яростью тигрицы, защищающей свое, — Гарри убили бы в ту же ночь!

— А отец? Он уже не в счет? — Кэтрин по-прежнему не повышала голоса и это было для дочери страшнее, чем если бы мать рыдала и проклинала ее.

— Отец выбрал свою дорогу… — голос Лилиан дрогнул и сорвался.

— Ты предала своего отца ради принца, — отчеканила Кэтрин, — ради мальчика с красивыми глазами. Ты не поняла как не предать. Ни семью, ни любовь.

— Я поняла, как не пожертвовать собой ради амбиций, — Лили не могла уже плакать, но ее трясло как в лихорадке, — даже если эти амбиции носят мое родовое имя. Ты учила меня чести, но Гарри показал мне, как не лгать самой себе.

— Тогда молись, чтобы он не предал тебя первым. — мать поднялась и шагнула к дочери. Не успела Лилиан опомниться, как ее дернули за руку, вложив что-то круглое, твердое и теплое. Затем Кэтрин ушла, молча, не говоря ни слова.

Оставшись одна, Лилиан раскрыла ладонь. В ней лежало материнское обручальное кольцо, подаренное отцом. Золотой круг обжигал руку. Как память. Как вина. Как её любовь, которой дочь больше не была достойна.