XIX (1/2)

Лили стояла в тени верхней галереи Вестминстерского собора — трифория, откуда ее не было видно тем, кто пришёл проститься. И там была она не как придворная дама — как призрачный свидетель. Мать отговаривала, но Лилиан все-таки смогла попасть внутрь: верная Мэг вспомнила, что она знает одного из служек собора и тот провел молодую леди наверх, в укромный уголок.

Снизу тянулась величественная в своей мрачности похоронная процессия: чёрные плащи, чёрные капюшоны, стройные ряды прощающихся с почившим королем — дамы в черных кружевах, иссиня-черные ленты колыхались в волосах женщин, на эфесах мечей и древках копий. Пурпур балдахина над гробом короля напоминал, что смерти не избежать никому — даже если он правит страной. Особенно если правит...

Меч, скипетр и корона лежали на лакированной крышке гроба, точно отложенные, но не забытые. Их подхватит наследник. Но не сейчас. Когда все простятся с почившим, когда он будет отмщен, когда… А что будет с ней, с Лилиан? Сможет ли она уехать? Отпустит ли он ее? А сможет ли она уйти?

Рядом с саркофагом шёл Хэл.

Не в короне — в чёрном плаще с гербом дома Ланкастеров, с непокрытой головой. Он чеканил шаг, точно солдат на плацу. Но Лилиан со своего места видела, как побледнело за эти дни лицо принца. Как оно стало взрослым, чужим, будто высеченным из камня.

И тем не менее, она узнала бы это лицо, этот силуэт среди тысяч. Даже сквозь дым ладана, сквозь звон колоколов и туман.

Лили стояла неподвижно, сжимая пальцами камень балюстрады, как на исповеди. Ткань платья отсырела от тумана и холодного воздуха — как это бывает в пасмурный день перед дождём. Грудь сдавило странное чувство: как будто она сейчас прощалась с прежней беззаботной жизнью, с Гарри — с тем, кто открыл ей ее саму. Но она предала отца ради любимого — и потеряла свой Эдем. Возможно, она никогда больше не увидит Хэла, и это будет справедливо.

Процессия поравнялась с тем местом, где Лилиан наблюдала за ней из уединенного уголка. При этом ей показалось, будто принц Гарри единственный из трех сыновей короля, чуть замедлил шаг. Он не поднимал головы, но Лили померещилось, что он кожей ощутил ее пребывание рядом. И что он ее никогда не забудет.

Как и она не забудешь ни его, ни того, которого провожали в последний путь.

Лили чувствовала, как на глаза наворачивались жгучие слезы, а перед мысленным взором одно за другим воскресали воспоминания.

Она тогда только-только приехала впервые во дворец — и подростком чувствовала себя ужасно неловко в новых платьях, среди золота и мрамора. Всё и все вокруг казались неприступными — пока не вошёл он, король Генрих IV. Он подошёл к девочке неожиданно легко, как будто они уже были знакомы. Присел, чтобы быть на одном уровне, и тихо спросил, кто она и откуда. А потом заметил:

— Мортимеровские глаза — упрямые.

И, кивнув с лукавой усмешкой, поднялся и пошёл дальше. Но именно в тот миг Лили впервые почувствовала, что в этом огромном дворце — есть место и для нее.

Процессия входила под своды собора. Звон похоронных колоколов, аромат ладана — странный, навязчивый, почти удушающий… Девушка развернулась к главному нефу лицом — и черные плащи колыхались уже у ее ног.

Дядя умел играть на лютне. Играл редко — для себя. Прогуливаясь по дворцу, Лилиан однажды услышала мелодию и заглянула за колонну. Он заметил девочку, усмехнулся:

— Подслушиваешь? Тогда сядь ближе.

Как странно было видеть лютню в руках короля-воина, короля-законодателя! Он сыграл пьесу до конца, приглушил струны ладонью и потом подмигнул:

— Не рассказывай ни Гарри, ни Марии. Уронит мой имидж.

Трое сыновей короля — Гарри, Джон и Хамфри остановились у саркофага — старший держал меч, стоя у изголовья, младшие остановились по бокам, склонив непокрытые головы в знак скорби, пока к гробу подходили вельможи, епископы, дамы. Процессия шла нескончаемыми рядами, и хор в это время затянул «Requiem aeternam dona eis, Domine». Вечный покой даруй им, о Бог…

Лилиан не вытирала слез. Где-то внизу раздался стон органа, и от этой ноты внутри всё содрогнулось. Звук коснулся ее памяти — и в ней ярко вспыхнул другой день.

Он долго стоял один в капелле, думая, что его никто не видит. Но Лили пряталась в галерее. Он не молился. Он просто держал в руках платок умершей жены. И плакал. Беззвучно, сжавшись, как простой человек. Тогда Лилиан поняла: быть королём — значит уметь плакать так, чтобы никто не заметил.

— Лилиан… — шепот рядом, едва слышный. Тёплая ладонь коснулась локтя девушки. Мэг в тёмной накидке стояла в тени колонны. — Прости, но нам пора. Ты вся дрожишь.