XVII (2/2)

Она сидела, не двигаясь, с прямой спиной и горящими глазами. Как будто встать — значило признать слабость. А слабость была в том, чтобы показать ему — ей больно.

Хэл шагнул ближе. На секунду — и всего на секунду — его пальцы коснулись руки Лилиан.

— Всё хорошо, — едва слышно сказал он. — я рядом.

Лили усмехнулась, ощутив, как больно потрескавшимся губам, растянувшимся в улыбке:

— Интересно, как долго ты ещё будешь это говорить, Хэл? До плахи? Или до венчания с другой?

Тишина. Тем временем за узким решетчатым окошком успокаивающе зашумел дождь.

— До конца. — отозвался наконец Гарри. — Или дальше.

Вместо ответа Лили закрыла глаза, позволив себе отдаться полному бессилию. Слух еще ловил обрывки голосов:

— …Простите, Ваше Высочество, но если каждый узник будет выходить отсюда по велению сердца наследника — зачем нам законы?…

И хлесткое ледяное, как оплеуха:

— Вы ошибаетесь, Маррей. Я — и есть закон.

Больше девушка ничего не слышала. Чьи-то руки подняли ее и понесли прочь из этого места.

****

Она наконец-то была у себя. Все ощущалось как какой-то нереальный сон, в котором Лили не спала, но и сложно было открыть глаза — как будто все ее силы были оставлены на допросе. Где-то рядом хлопотала, тихонько всхлипывая, Мэг, мать что-то шептала у распятия. Чьи-то пальцы бережно приподняли сначала одну руку Лили, наложив что-то холодное на саднившую от цепей кожу.

Она вздрогнула, но не от боли — от прикосновения. Оно было неожиданным, но… знакомым. Тёплые ладони, чуть шершавые наощупь, но осторожные, как будто касались реликвии, а не ее измученной плоти. Не слуга. Не лекарь. Гарри.

— Это настой ромашки и мяты, — услышала Лилиан над собой. Голос звучал негромко, словно он боялся ее разбудить, хотя Лилиан не спала. — Старый рецепт от моей няньки. Помогал при ожогах… и от упрямства.

Лили не удержалась от легкой усмешки. Треснувшие губы чуть шевельнулись. Но слова всё ещё не шли.

Хэл аккуратно перевязал ее запястье белой, почти прозрачной льняной повязкой. Затем занялся второй рукой, и она почувствовала, как его пальцы чуть дольше задержались на коже, чем требовалось.

— Прости, — сказал он вдруг. Почти шепотом. — За всё.

Лили не знала, за что именно он просит прощения — за цепи? За молчание? Или за то, что всё ещё держит ее, когда она уже почти отпустила его?

Он коснулся щеки Лилиан тыльной стороной ладони. Это движение было таким нежным, будто он боялся, что она исчезнет, если он поднажмет.

— Она спит? — услышала Лилиан тихий, напряжённый голос матери где-то в стороне.

— Кажется, да. — ответил он не оборачиваясь. — Но пусть лучше не слышит, что вы сейчас собираетесь сказать, миледи.

— А вы боитесь, что я спрошу прямо?

Пауза. Он выдохнул — медленно и глухо.

— Нет. Я боюсь, что вы поймёте без слов.

Лили хотела что-то сказать. Вскрикнуть, ухватиться за него. Но на веки будто тяжесть мира давила сверху.

Последнее, что она услышала перед сном, был его голос:

— Я не уйду. Даже если придётся стать между ней и всей Англией.