XIII (2/2)
Лондон не шевелился и кажется, даже не дышал в тяжелом мрачном сне. Лили на миг показалось, точно этот сон был смертным — на улицах не было ни души, молчали обычно шумные и говорливые рынки и площади. Ее встречали лишь ветер и тьма — такое точное отражение того, что творилось в этот момент внутри, в душе. И, ступая наощупь, со страхом, Лилиан захотела развеять эту тьму под сенью церкви святой Агаты, расположенной неподалеку от королевского дворца.
Открыв церковную дверь, девушка поежилась — не то от холодного воздуха, пропахшего ладаном, не то при мысли, что здесь, почти два месяца назад, она впервые наткнулась на Хэла. Впервые после совместных детских забав. Боже, как же это было глупо, точно время детства еще не кончилось — он подслушал ее исповедь, решил поддразнить. Как же Лилиан не по-христиански была тогда зла!… и как давно это было.
Сложно представить, что прошло почти восемь недель. После всего, что случилось с ними обоими, это короткое время ощущалось, как целая жизнь.
Огоньки свечей мерно колыхались, каменный пол вызванивал грустную мелодию шагов одинокой странницы. Сейчас все было по-другому. В этой тьме больше нет его — того, к кому тянулось беспокойное сердце Лилиан.
Леди Мортимер медленно подошла к скамье перед алтарём, опустилась на колени, чувствуя, как холод каменного пола проникает сквозь ткань платья, сквозь подбой плаща. И только здесь, среди готических арок и золотых крестов, она позволила себе полувздох-полувсхлип. Никто не увидит. Никто не услышит. И никто здесь не осудит.
Лили шептала без слов. Только движение губ, только звук сердца в груди. Кому? Может быть, Богу. Может быть, себе. А может — тому, кто скоро сядет на трон. Или тому, кого любила. Был ли это один и тот же человек? Когда Лилиан об этом думала, сверяя ощущение в сердце с обрывками того, что видела и знала, пропасть между Хэлом и наследным принцем Гарри казалась ей все более увеличивающейся, точно пустота между двумя абсолютно разными людьми.
В этот момент Лили почувствовала движение воздуха справа, но не прервала молитву. Сердце же колотилось как обезумевшее. Оно-то узнало этот тонкий запах корицы, который запомнило, впитало во время ее первого сумасбродного вторжения в спальню принца.
— Я надеялся, что ты здесь. — раздался знакомый и такой родной голос, который Лилиан ни с кем бы не перепутала, даже не видя его обладателя.
Она не обернулась сразу. Не могла. Страх, волнение, горечь, всё слилось воедино, как ливень за витражным стеклом. Но он ждал. И она знала — в этом ожидании было не только терпение, но и робость. Та самая, которую он всегда так старательно прятал за привычной небрежностью.
Медленно поднявшись с колен, Лилиан повернулась. Гарри стоял у каменного столба, с непокрытой головой, будто нарочно — чтобы дать ей увидеть себя настоящего. Тени не давали четко разглядеть его лицо, но девушка видела всё: тонкие черты, заострившиеся от бессонных ночей, тёмные круги под глазами, небрежно расстёгнутый верх плаща. Он казался не наследником престола, а человеком, который слишком много чувствовал, и не понимал, как с этим жить.
— Я не знаю, что сказать, прости. — признался Хэл тихо, глядя на возлюбленную и нервно сглатывая. — иногда я думал, что расскажу тебе, встретившись с тобой наедине. А сейчас не помню ни слова. Я не могу молиться…
Лили, не сдержавшись, больно закусила губу, отчего вздрогнула и сама. На языке тут же почувствовался привкус крови, отдающий железом.
— Сложно молиться. — глухо согласилась она, — и как молиться, чтобы Он услышал? О чем?
— О тех, кто еще жив. О тех, кого мы не предали. — эхом отозвался Гарри. Эти слова хлестнули Лилиан наотмашь. На глаза навернулись слезы и она было бросилась мимо него к выходу. Но сделать это девушке не дали теплые крепкие руки принца, обхватив ее и сжав в цепких объятиях, которых Лили так хотела и которые отчаянно отвергала ее проснувшаяся гордость.
В этот момент Лили почувствовала, как замирает дыхание. Руки его были горячими, словно он прошёл сквозь холод этой ночи только для того, чтобы найти ее — и дотронуться. Не сказать. Не объясниться. Просто держать.
И Лилиан не противилась. Может быть, потому, что слишком устала. А может — потому, что в его объятиях больше не ощущала вины. Только страх, такой же, как ее собственный. Такой же, как у всех, кто знал, что с восходом солнца изменится всё.
Он не шевелился. И Лилиан не шевелилась. Свечи шептали над ними о прощении. О смирении. О тех, кого не предали. И о тех, кого — быть может — ещё можно спасти.