XIII (1/2)
Наверное, время — самый качественный палач в этой жизни. Оно не рубит с плеча, не оглашает приговоров, не крушит судьбы с яростью. Оно действует тонко, выверенно, с достоинством, которое страшит куда больше, чем ярость. Оно наблюдает, как ты мечешься, как надеешься, как цепляешься за призрачные надежды — и всё равно идёт, неумолимое и хладнокровное.
Когда Лили возвращалась мыслями к постигшему ее горю, к этой липкой неизвестности, которая медленно вползала в сердце, то всё яснее осознавала: не сама беда разрушает, а её отложенность. Время душит. Оно давит, как мокрый воздух перед грозой, как замедленный вдох, не находящий выхода. За эти часы, за эти бесконечные минуты всё могло измениться — к лучшему или к худшему, и страшнее всего было не знать, какое из двух наступило.
Иногда Лилиан настраивалась на хорошее, уговаривала себя: чудеса ведь бывают. Она воображала, как дверь покоев распахнётся, и слуга, не скрывая улыбки, скажет: «Его Величество подал знак. Он очнулся». Или прежний счастливый Хэл вбежит с вестью: «Он поправится. Лекари удивлены, но это чудо». Готовясь к этому, леди словно заранее заучивала реакцию — как поднимет глаза, как расплачется, как побежит, уронив платок. Она грезила этим, как заключённый грезит о небе.
А потом... неизбежно возникал вопрос: что будет дальше? Если дядя выздоровеет, если Бог действительно смилостивится, — простит ли он? Кого? Отца? Саму Лили? Хэла?
Забудет ли король измену? Угрозу престолу? Или оживёт лишь для того, чтобы подписать приговор?
Лилиан понимала: иногда выздоровление — не избавление, а отсрочка. А время — всё так же будет стоять рядом, ровное, вежливое, бесстрастное. И смотреть, как она живет между ударами его холодного маятника. Пока оно не сотрет ее в пыль.
Только забегавшая время от времени Мэг помогала подруге прийти в себя и заставляла (порой — насильно) съесть хотя бы кусочек хлеба и выпить глоток вина. Переживала ли так лишь Лилиан? На этот вопрос сложно было ответить — прямо спросить об этом мать девушка стеснялась, ощущая собственную вину в происходящем. А со стороны Кэтрин казалась дочери все столь же спокойной и сдержанной, какой и была раньше. Хотя наверняка она тоже страдала от разлуки с мужем — последний разговор дал ясно это почувствовать. А быть может, она что-то заметила? Узнала о дочерних чувствах к Гарри?
Мать не глупа. Если она догадалась об этом, то поймет, откуда принц мог узнать… Мысль о тяжёлом разговоре заставила Лили передёрнуться. Потому она поднялась, подхватив плащ, и решила навестить Кэтрин.
Выйти из женских покоев в подобный час — не такое уж простое дело. Хотя Лилиан и носила имя графской дочери, с недавнего времени ее положение было шатким, а глаза слуг — слишком внимательными.
Придворный этикет требовал, чтобы дамы передвигались с компаньонкой, особенно в траурный период. Однако леди Мортимер уже устала от пустых формальностей. Мэг тихо дремала у очага, и Лилиан не решилась её будить. Наверное, просто захотелось поберечь эту зыбкую ниточку, протянутую между нею, Лили, и нормальной жизнью.
Девушка накинула плотный плащ с оторочкой из куницы — тот самый, который полагалось носить во время межсезонья. Скрыла волосы под капюшоном, застегнула брошь и, скользнув к двери, осторожно потянула за железное кольцо, чтобы не скрипнула петля.
Коридор был пуст. Лишь факелы, вставленные в держатели, мерцали вдоль стен, отбрасывая длинные тени. Лилиан шагала, стараясь не касаться каблуками каменных плит — звук разносился слишком громко. Где-то внизу часовой пробил третью стражу ночи.
Ночная служба в королевских покоях строго охранялась: один из стражей, обычно дежуривших у лестницы, мог легко задать лишние вопросы. Но Лили знала, как обойти его стороной: пройти через галерею, спуститься по винтовой лестнице у старого кладовщика, а затем — по внутреннему ходу, что когда-то соединял спальни леди Бофорт с покоями королевы. Ещё при жизни тетки маленькая Лилиан пряталась там, играя, — и помнила, как пахнет пыль, камень и свечной воск в старом коридоре.
Теперь эта дорога могла привести девушку к ответам. Или к ещё большей тьме. А тем временем она наконец-то добралась до отведенных матери апартаментов, и толкнула тяжелую дверь. Огляделась. Подкралась ближе. Кэтрин тихо спала, завернувшись в одеяло. Белокурые пряди волос матери, распущенные служанками перед сном, разметались по плечам. Показалось Лилиан, или в неверном свечном свете она заметила блеснувшую в этих волосах седину?
Лили отшатнулась, и осторожно, стремясь не потревожить материнского покоя, отправилась к выходу.
Оказавшись в коридоре, девушка скользнула по нижней галерее, держа руку на каменной балюстраде. Стены были холодны, как сама ночь, а за витражными окнами темнел внутренний двор с садом, который казался в эту пору не местом для прогулок, а угрюмым обиталищем призраков.
Путь к воротам казался Лилиан долгим, как сама вечность. Но вскоре она до них добралась и выскользнула, благополучно миновав задремавшего часового.