Глава 11. Инструкции к пользованию мальчиком-который-выжил отсутствуют (1/2)

”Из всех видов магии самой недооценённой остаётся здравый смысл. Особенно если он в кепке и с сарказмом.”

— из черновиков ”Гарри Поттера и проклятого эльфа”

Есть что-то магически абсурдное в том, что будущее волшебного мира зависит от людей, которые не умеют обращаться с тортами. Особенно если на этом торте кто-то сидел.

Я затаился на подоконнике дома номер четыре по Тисовой улице, наблюдая за прибытием Хагрида с тем благоговейным ужасом, с каким, наверное, наблюдают специалисты по этикету за спонтанным вторжением полувеликанских сапог в гостиную. О, это было всё так, как я помнил из книги и фильмов — только теперь я видел это своими глазами и мысленно комментировал как старый, ехидный критик.

Дурсли были великолепны в своем канонном испуге: крики, попытка закрыться перед Хагридом, грозное сопение Вернона и Петуния с лицом, словно она вот-вот расплавится от ужаса. А Хагрид — воплощение детской страшилки с сердцем котенка. Ну или, скорее, кота весом в сто двадцать килограммов. Гарри выглядел так, словно ожидал, что из пола сейчас вылезет цирк с медведями.

Я не вмешивался. Просто сидел, прячась за чарами иллюзии, и мысленно делал пометки в своём дневнике (который, признаюсь, давно вышел за пределы дневника и стал чем-то средним между философским трактатом, сборником язвлений и очень личным планом по реформе магического мира).

Хагрид вручил Гарри тот самый торт — с кривым ”Happee Birthdae Harry”, на котором явно кто-то посидел (но у меня были сомнения, что это был сам Хагрид). Гарри, с которым мы за прошедший год не только подружились, но и выработали неплохую систему внутреннего сарказма, вздохнул и произнёс:

— Мда... после торта в прошлом году… это как перейти с пирожных от «Флориана Фортескью» на засохший маффин из автомата на вокзале.

Хагрид обиженно моргнул.

— Я сам пёк, — сказал он с гордостью.

— Да, это чувствуется, — кивнул Гарри. — Особенно где буквы.

Хагрид не понял. Я понял. И был доволен.

***Приняв решение покинуть дом Дурслей, пока общение не привело к новому витку скандала, мы отправились в путь до Лондона, когда ещё даже маггловские мусоровозы не начали своё торжественное шествие по спальным районам. Туман над Тисовой улицей лежал, как сгоревшая овсянка в кастрюле Хагрида — плотный, липкий и с лёгким привкусом тревоги. Хагрид шёл вперёд, сияя простодушием и задачей великой важности — просвещение юного волшебника. Гарри шёл рядом, насупившись и разглядывая свои ботинки, как будто те могли дать больше ответов, чем полувеликан, хранящий ”тайны государственной важности”, но с утечкой уровня дуршлага.

— Значит, мне полагается всё это оплачивать? — медленно произнёс Гарри, пока Хагрид рассказывал о покупках с Косой Аллеи.

— Ну... у тебя, видишь ли, есть деньги. В банке, — пробормотал Хагрид, уже чувствуя, куда клонит дело.

— Интересно. А почему, если у меня были деньги, меня кормили тем, что осталось после Дадли? Или это у вас так принято: сначала ты голодаешь десять лет, а потом вдруг покупаешь себе волшебную палочку и жабу?

— Э-э... это… — Хагрид заёрзал. — Деньги были отложены. На обучение. Да. Так Дамблдор сказал.

— А мой опекун? — Гарри скрестил руки. — Кто подписывал бумаги? Кто проверял, что я вообще живу в чулане под лестницей?

— Э... ну, это же всё Дамблдор устраивал. Он — великий человек. Он знает, что делает.

Я не вытерпел и мысленно фыркнул. Великие люди редко знают, что делать с чужими детьми, особенно если они оставляют их у садистов, потому что ”любовь”. Если это была любовь, то я — Гриндевальд.

— Значит, — продолжал Гарри, — человек, который распоряжается моими деньгами, моей судьбой, моим обучением и даже совами с моими письмами — не посчитал нужным со мной поговорить за одиннадцать лет?

Хагрид уставился на мальчика с выражением глубокой боли и легкой паники. Кажется, он ожидал мальчика-который-выжил, а получил — подростка-который-всё-заметил.

— Я просто исполняю поручение, Гарри, — буркнул он. — Я не лезу в такие дела.

— Жаль, — сказал Гарри. — Потому что я, похоже, в них влез по уши.

Мы поехали на поезде — потому что, как выяснилось, Хагрид разнёс пару машин службы такси в попытке объяснить, что с ним можно и с зонтиком. Гарри ехал у окна, подложив под голову рюкзак и глядя на проносящиеся мимо поля. Я ехал невидимым. Физически. Морально — рядом, с внутренним блокнотом и длинным списком новых вопросов, которые мальчик формулировал с точностью министерского следователя.

— А если у меня есть деньги, могу я часть обменять на фунты? — вдруг спросил он. — Хочу сам себе купить одежду. Без дыр. И книги. Не только школьные.

— Ну, наверное… — промямлил Хагрид и достал из кармана необъятных размеров вязание — Но это не моё дело.

— Да, я уже понял, — заметил Гарри. — Похоже, ни у кого нет ”своего дела”, кроме как слушаться указаний сверху.

Он снова уставился в окно. Я, сидя на багажной полке, невидимкой, гордо отметил: Мальчик-который-начал-думать. И пусть трон у магии под его ногами ещё шаток — в голове у него начал выстраиваться собственный фундамент. И я в этом участвовал.

***Драко Малфой с утра был торжествен и наряден. Вещи он собирал с видом человека, покидающего зону комфорта, но делающего это ради имперского долга. Люциус строго наблюдал за процессом, как генерал, оценивающий, не слишком ли мягкая форма у рекрута.

— Шляпу не забудь, — произнёс он. — И не вздумай надеть что-нибудь мятое. Малфои не мнутся.

Я мысленно записал: ”Герб рода Малфоев — серая скука на зеленом фоне, в орнаменте из презрения.”

Я давно понял, что трогать вещи Люциуса Малфоя — занятие рискованное, но весьма увлекательное. Особенно если прикасаться не руками, а магией и в самых… тонких местах.

На этот раз объектом моих изысканий стал его любимый гребень для волос из серебра с выгравированным гербом семьи. Символ статуса, надёжности и, по уверениям самого Люциуса, — ”артефакт, передающий благородство из поколения в поколение”.

Я добавил к нему маленькое заклятие: теперь, каждый раз, когда Люциус расчёсывался, гребень тихо и почтительно шептал фразы вроде:

— Исключительный выбор, милорд, но не слишком ли прямой пробор?

— Такой шик — и всё это ради экономки с кухни?

— Ни одна прядь не смеет противоречить вашему превосходству.

Первое время Люциус напрягался, потом начал подозревать домовые чары, потом — экономку, потом — самого себя. Один раз он даже на всякий случай устроил пробный экзорцизм над собственной причёской.

Я же скромно протирал столовое серебро и записывал в дневник:

”Волшебство — это не разрушение, а нюанс. Если хочешь свести кого-то с ума — сделай так, чтобы он думал, что сходит с ума сам.”

К слову, занявшись планированием революции и помощью Гарри Поттеру, я чуть было не забыл про день рождения Драко. По счастью, к нему в особняке Малфоев начинали готовиться за месяц, так что времени на выбор подарка было предостаточно. Это был очередной вычурный, но оттого не менее скучный прием с абсолютно нейтральными и обезличенными подарками и поздравлениями. Мой же подарок к одиннадцатилетию Драко — зашифрованный альбом со сказками на древнерунном, где герои побеждали не силой, а сомнением — уже лежал в его дорожной сумке в Хогвартс, сборы которой начались ещё в середине июля. Я был доволен. Даже если он ничего не поймёт сейчас — задумается позже. Или хотя бы бросит в кого-нибудь. Магически активные книги, между прочим, кусаются. Особенно те, что цитируют Сократа.

Из дневника Добби. ”Глава ”Октябрята в Малфой-мэноре”:

Влияние идей — оружие медленное, зато трудноотслеживаемое. Цель — не убедить, а вбить клин. А лучше — несколько. Ленин говорил: ”Учиться, учиться и ещё раз учиться”, а я добавлю — учить, учить, пока не поймут, что свобода начинается с вопроса ”а с чего это я обязан?””

Иногда мне казалось, что воля судьбы — это когда у тебя два подопечных подростка, один из которых ходячее пророчество, а второй — медленно вызревающий моральный эксперимент, и оба собираются в один и тот же день на одну и ту же улицу, набитую волшебниками, торговцами, палочниками и, конечно, безмозглыми совами. Я не знал, что хуже: упустить Гарри из виду или оставить Драко без присмотра. Впрочем, не уследить за одним и тем же — это уже опыт.

Смотреть, как Драко выбирает себе чернильницы и перья, было почти умилительно. Пока Люциус и Нарцисса обсуждали, не слишком ли широкие штаны у манекена (и нет ли заговорщической подоплёки в новом фасоне), я размышлял, как разорваться между Косой Аллеей и... Косой Аллеей. Гарри с Хагридом был в банке — а значит, с одной стороны, вроде бы под присмотром. С другой — это Хагрид. Добрый, преданный, но всё же — магический экскаватор с душой бабочки.

Если они разминутся с Малфоями — будет неловко. Если не разминутся — может быть весело. Если они начнут разговаривать — это уже будет политикой.

А я, как известно, эльф аполитичный. Просто очень-очень вовлечённый в вопросы воспитания будущих лидеров.

***Когда я, аккуратно балансируя на подоконнике между горшком с фикусом и слегка подслеповатым портретом Барнабаса Пробивателя Легенд, наблюдал за происходящим в ”Дырявом Котле”, у меня возникло устойчивое желание выдать Гарри медаль. Или хотя бы шоколадку.

— Это он! Это Гарри Поттер! — закричала какая-то ведьма, уронив чашку чая и наступив на собственного кота.

Гарри, только что переступивший порог заведения, замер и устало приподнял бровь.

— Ну конечно. А вы, наверное, ясновидящая, если смогли узнать меня по лбу под кепкой и очкам, которые я почти не ношу, — пробормотал он.

Профессор Квиррел, сидевший у окна с блюдцем в руках, кашлянул. Хагрид радостно хлопнул Гарри по спине так, что тот едва не согнулся пополам, и повёл его к стойке. А потом начался мини-концерт из ”потрогай его руку” и ”можно я просто постою рядом”.

— Простите, — сказал Гарри уже следующей ведьме. — Социальные дистанции, магические щиты и всё такое.

В тот момент, когда самый настырный волшебник попытался-таки схватить его за локоть, Гарри среагировал инстинктивно: тонкий мерцающий купол оттолкнул незваного почитателя, и тот врезался в стойку.

— Упс, — без особого сожаления прокомментировал мальчик.

Моя школа. Я был искренне им горд.

Как выяснилось чуть позже, из всего этого сборища непонятных личностей только профессор Квиррел оказался способен вести себя как человек. Он тихо поздоровался и представился. Гарри даже с ним вполне нормально поболтал.