ветер перемен. (1/2)
ландиньо.
ему странно слышать нечто подобное от оскара. от рассудительного, спокойного, улыбчивого парня с печальными, оленьими глазами. от человека размеренного и стабильного во всём: от работы до личной жизни. и даже его расставание с лили не тронуло глади воды. никакой ряби. ландо не знает точно, но быть может, она обронила пару малодушных девичьих слёз, а он обнял её и держал, пока она не пришла в себя. он знает, они всё ещё шлют друг другу фотографии своих завтраков и болтают, как ни в чём не бывало. в тот день, когда они расстались, никто не кричал, и хоть семьи обоих приняли новость спокойно, сердца их точно были надломлены, если не вдребезги разбиты. это случилось так внезапно. вот здесь, в понедельник, всё ещё хорошо, а в пятницу камеры прикованы к опухшим глазами лили. она уезжает сразу после гонки, первым же рейсом. оскар выглядит как обычно, но ландо всё равно не решается открыть рот на эту тему.
странно слышать нечто подобное от оскара. когда он успел стать таким отчаянным? или отчаявшимся. никакой больше стабильности и опоры, которые раньше чувствовались даже в его походке. одни крайности. ландо нервно жуёт губы, пытаясь осмыслить сказанное. с каких вообще пор его волнует красота прорастающего внутри букета? может, он просто сдался? насколько глубоко эти блядские цветы пустили свои корни? быть может, ему стебли давят на мозг, отключив отделы, ответственные за здравый смысл и инстинкт самосохранения. ландо злится. он не может не злиться. целую секунду ему кажется, что он мог бы позаботиться об оскаре лучше, чем его новая безответная любовь, но.
они сидят бездвижно и молча уже полчаса, и оскар, примостившийся у ландо на плече, задавленный выяснением отношений, наконец, успокаивается. ландо не видит лица, но ровное дыхание сигнализирует об одном — должно быть, уснул. норрис нащупывает телефон где-то между сидений. две палочки интернета внушают некоторую надежду и он бросается в поисковик, листает бесконечные статьи и фото, где жертвы неразделённых чувств превращаются в живые трупы. к горлу подкатывает комок. что-то такое он видел в сериале ганнибал: изуродованные тела с разодранными грудными клетками, в неестественных позах, с пробивающимися наружу бутонами: герберы, лилии, розы, васильки, пионы. ходячие букеты. за ними жертвы неудачных операций: калеки, вынужденные до конца жизни лежать под ивл. а ещё зависимые от ингаляторов с едкими составами, сутулые, с кожей оттенка болезненной зеленцы — будущие мертвецы, купившиеся на маркетинг. и это всё ёбанная, чтоб её, любовь.
ландо сворачивает браузер, потому что кровь рвётся наружу сквозь виски и барабанные перепонки. когда грудь перестаёт ходить ходуном, он открывает диалог с маги. полотна текста о его безответственности, незрелости, банальной неподготовленности к серьёзным отношениям. два, три, пять. у него не сил их читать. он не видит вопроса или предложения что-то решить. автоответы предлагают ему пару сухих, отрешённых вариантов: ок. занят. спасибо за сообщение! я обязательно отвечу, когда у меня будет время. он тыкает не глядя и оно тут же отправляется. delivered. теперь ему точно пиздец. он ставит телефон на беззвучный и возвращается взглядом к оскару. даже не шелохнулся. ландо прикладывается щекой к чужой макушке — невесомо, так, чтобы не потревожить. в голове крутится единственный вопрос:
— сколько раз ты спал со мной, умирая от любви к кому-то другому? — получается тихо, вымученно. вряд ли бы он решился задать его прямо, но язык чесался последние два часа. даже если он просто зависнет в воздухе на какое-то время, даже если останется не отвеченным, ландо просто не хочет чувствовать, как он бесконечно крутится вихрем в его голове.
***♥
он обещал не спать. не убегать от разговора, не убегать от ландо снова — и оскар выполняет свои обещания. всегда. старший, надёжный, самая настоящая опора и твердь — ничего не должно смутить или выбить из колеи. ни расставание, ни вылет на первых кругах, ни-че-го. ему нужно оставаться спокойным.
и тихим.
и не подающим вида, что не спит, потому что это с почти стопроцентной вероятностью гарантирует новый виток разговора: ты ёбаный лжец, оск, серьёзно? удалить хирургически можно? ингаляциями лечиться? ты же видел всё это и всё равно сказал, что волноваться не о чем, ты соврал. он чувствует, как напрягаются мышцы под его щекой; видит через полусомкнутые веки такие знакомые очертания жутких картинок; слышит стук беспокойного сердца, скрип зубов, скольжение сухих пальцев по экрану смартфона и прерывистое дыхание. знает. молчит, позволяя этим звукам и собственным мыслям удерживать его на грани полудрёмы. молчит, потому что даже цветы впервые за долгое время молчат; нет приторного сладковатого запаха, нет горечи во рту, нет слёз на глазах от боли — лишь слегка всё ещё саднит расцарапанное горло и яркие лепестки, так и не убранные с чужих коленей, раздражают радужку, но это такие мелочи.
и полчаса молчания, п о к о я и возможности расслабиться оказываются тоже мелочью по сравнению с напряжённой вечностью. этого мало — оскар хочет ещё немного спокойствия, этой немой близости и укутанности знакомым запахом и теплом, оскар хочет быть жадным и ненасытным, но вздох срывается с губ слишком явно, мелькает красной тряпкой и вестником ещё одной волны. вода отходит от берегов только с одной целью — чтобы вернуться с новой силой.
ещё несколько секунд молчания, каждая — два удара сердца и щелчок прокручиваемого в револьвере барабана. в какой момент голову рассечёт патрон?
вероятно, в следующую. перед прикрытыми веками загорается табло, по салону разносится звук из динамиков.
«дамы и господа, говорит старший бортпроводник.
самолёт входит в зону турбулентности. просим вас...»
— ни разу, — чётко, уверенно. честно, потому что ландо просил не убегать, а оскар привык исполнять обещания. открывает глаза, тянется в сторону с той невозмутимостью и скоростью, с которой не движутся сонные люди. «немедленно занять свои места и пристегнуть...» — щёлкает первый ремень. норриса. оскар стряхивает ненавистные лепестки с чужих колен, слитным движением возвращает подлокотник в обратное положение и затягивает собственный ремень. следующим — находит тёплую руку, накрывает своей. помнит: ландо боится полётов и высоты. а ещё — недосказанности, поэтому повторяет, едва заглушаемый объявлением на разных языках: — я ни разу не спал с тобой, умирая от любви к кому-то другому.
***ландиньо.
это смешно. ему приходится напрячься, чтобы всё припомнить: сентябрь. баку. последний снятый вместе номер. рваный, смазанный секс, как утешительный приз для них обоих, но больше для оскара. в ландо разительно меньше алкоголя, чем обычно, и подёрнутое болью поражения лицо пиастри он помнит чуть чётче, чем ему бы хотелось. он сглатывает, стараясь воспроизвести всё до мелочей: неужели в тот момент что-то поменялось?
обострение после баку? что за ёбанная глупость.
— три месяца прошло. в кого можно было так влюбиться за три месяца? — живот крутит жгутом и виновата отнюдь не высота, но он цепляется за оскара, снова играет с ним в утопающего и спасательный круг. кажется, это то единственное, что у них действительно получается хорошо: подталкивать друг друга к обрыву, чтобы в самый последний момент поймать за руку — шутка. я пошутил. ещё живём, — я тебя вообще, блять, не понимаю, — воздушная яма в очередной раз заставляет его органы поменяться местами. он вжимается в сиденье, инстинктивно уводя голову от иллюминатора. лица вокруг кажутся спокойными, даже слишком спокойными для такой интенсивной тряски. на рейсе было несколько детей и он не может не думать о том, что ни разу не слышал их голосов. всем вокруг, абсолютно всем, кроме ландо, плевать.
минут через пять, когда стальные крылья перестают дрожать и треск панелей над их головами стихает, он уже не думает о близости смерти. его волнует, что слагаемые не сходятся с суммой: баку, три месяца, обострение, не спал с тобой, будучи влюблённым в кого-то другого.
— кто-то ещё об этом знает? — он обводит оскара взглядом, — о том, что с тобой происходит? — ландо уверен, оскар не удосужился даже показаться врачу и теперь, когда он лишился хвостика в виде лили, вряд ли кто-то кроме марка настаивал бы на посещении медучреждения, — оставайся у меня до лас-вегаса. поедем вместе. тебе будет проще, мне спокойнее. в конце концов, ты сам попросил позаботиться о тебе.
***♥
он не злится, не удивляется, не расстраивается — не думает даже осуждать и ругаться. ландо в панике, устал и слишком долго терпел его молчание и ложь. оскар переплетает их пальцы, сжимает крепче, держит — это привычно, знакомо, понятно. предсказуем и страх, и непонимание, и, может, даже злость, но оскар не прерывает этот поток и пока не отвечает: сосредотачивается на том, чтобы держать крепче, второй рукой гладит по предплечью и говорит какие-то глупости из того, что первым всплывёт в голову: что на треке аварии случаются раз так в тридцать чаще, чем в небе; что, даже если падать начнут, смогут спокойно приземлиться да хотя бы в каком-нибудь кукурузном поле <span class="footnote" id="fn_41373245_0"></span>; что макларен не стали бы сажать их в самолёт к авиакомпании с плохим рейтингом, они <s>не</s> идиоты.
а потом самолёт выравнивается. пульс ландо тарабанит под его пальцами не так беспокойно, дыхание замедляется — и они снова будто оказываются в самом начале, на какой-то невидимой дистанции из недопонимания, раздражения и усталости, с переплетёнными руками и с одной лишь разницей: оскар уже пообещал не бегать. и всё равно старается смягчить углы, поменять траекторию хоть немного, чтобы столкновение с правдой не оказалось катастрофой; чтобы его самого не смыло в солёную воду и не разбило в морскую пену, как ебучую русалочку андерсона.
— влюбиться — ни в кого. влюбляться дальше. я влюблён в тебя, ландо, понимаешь? — фитиль подожжён, скоро последует взрыв — оскар уже не против оказаться в самом эпицентре; он уже не знает, как из всей этой ситуации вырулить назад, на ровное и спокойное сосуществование с отговорками и побегами, поэтому просто вдавливает педаль газа до упора, ожидая удара. «обязательно скажи об этом тому человеку», — и пиастри послушался, сказал и в самом деле надеется, что всё действительно вряд ли станет принципиально хуже. пальцы ослабляют хватку, делают её мягче, ласковее, гладят костяшки, бережно проходятся по слегка красным следам от ногтей. — я не хочу обременять тебя своими чувствами. не хочу, чтобы ты беспокоился.
сердце заходится в бешеном ритме. сузившиеся зрачки вперяются в чужое лицо — предсказывать реакцию норриса страшно и не хочется; не хочется думать о плохом, не хочется надеяться на лучшее.
— какой-то таксист, которому я вместе с чаевыми оставил несколько крупных лилейников с кровью, — зубы тянут внутреннюю сторону щеки, прокусывают, словно оскар вдруг решил напомнить себе о том, как во рту ощущается собственная кровь. оставайся у меня. зрачки затапливают радужку, пальцы замирают, дыхание сбивается. ты сам попросил позаботиться о тебе, — и что-то в груди дрожит и трепещет почти безболезненно, разливается по всему телу волной сладкой истомы, смешиваясь с тревогой и недоверием. оскар попросил. и его просьбу правда... услышали? приняли во внимание? — ты сейчас серьёзно?
***ландиньо.
он не знает, куда себя деть. мысли мечутся в голове, как ребёнок на детской площадке, в попытке спрятать сломанную лопатку подальше от родительских глаз. как же глупо, должно быть, звучали все его ободряющие речи. он тянется за бутылкой, чтобы смочить пересохшее горло и выиграть себе немного времени на размышления, но голова предательски пуста: когда дело доходит до каких-либо действий, весь его запал пропадает разом. хуже всего то, что он был так отчаянно зол, но, как оказалось, на себя самого. как можно было не ответить на чувства оскара пиастри? — вопрос в их случае не совсем верный. скорее уж: как можно было влюбиться в человека вроде ландо норриса?
— оскар, — в его голосе столько святости, он не думал, что вообще на такое способен, — ты... мне нравишься. очень сильно. я имею в виду. очень. неужели этого... недостаточно? — вопрос почему это должна быть именно любовь гаснет где-то у основания языка, и он сглатывает, топит эту ересь в желудочном соке. если его превратное понимание любви сведёт оскара в могилу, он ляжет с ним рядом, — я не беспокоюсь, и ты ничем меня не обременил. просто... всё это из-за меня, а ты даже позволил раздавать тебе пару советов.
шквал информации, проникший в его сознание за последние часы, нужно будет переваривать сутками, каждую новость одну за другой раскладывать по полкам, пока не получится красивый, доступный и незатейливый ряд не совсем ему понятных вещей.
он больше не следит за ладонями. позволяет пиастри делать всё, что вздумается. у оскара тёплые руки. всегда. может, поэтому ландо ведёт всякий раз, стоит этим рукам оказаться на его талии, спине, шее, груди. где угодно. хоть оскар ничего и не просит, отказать его взглядам и прикосновениям очень сложно. не то чтобы ландо действительно пытался. во многом его собственных желаний достаточно, чтобы натворить глупостей, но присутствие оскара всегда подстёгивало поднимать планку выше. если пьёшь — упивайся вусмерть, если целуешься — кусайся до крови, и если уже тащишь сокомандника в постель, то лучше не трать этот шанс на постный, неловкий секс.
— конечно. заберём твой багаж, возьмём билет на мой рейс. ты развеешься, я за тобой присмотрю <span class="footnote" id="fn_41373245_1"></span>, — ландо даже не уверен, бывал ли оскар когда-то у него дома. не просто дома, а дома-дома. вилла в монако была их убежищем три долгих года, но от количества дел, ожидающих там, ему становится дурно, — ты точно видел лондон, но бристоль, скорее всего, нет. никто не будет нас там искать, я прихватил ключи от квартиры, в которой вырос. сейчас там никто не живёт.
***♥
ты мне нравишься, — первое, что говорит ландо в ответ, и что-то в груди сладко ноет, внизу живота теплеет и в голове бурлит. нравится. очень сильно. оскар тянется в сторону, подлокотник впивается в бок, но это не мешает склониться ещё ближе и оставить целомудренный поцелуй на щеке ландо. зацеловал бы его всего, прошёлся губами по каждому миллиметру кожи, скользнул зубами по ключицам — успеет пройти до лас-вегаса, — но слишком много посторонних глаз. мельком проскальзывает мысль затащить ландо в уборную и совершенно бессовестно закрыться там хотя бы на полчаса; целовать, касаться, вести тёплыми руками по телу и крепким мышцам, зарываться в шею и вдыхать запах его кожи и смотреть совершенно глупыми влюблёнными глазами. от одной только этой мысли рот наполняется слюной и по коже разбегаются мурашки.
— там много нюансов. и... я не был уверен, — в том, что тебе нет разницы: подцепить на ночь меня или какую-нибудь симпатичную незнакомку в клубе, но это остаётся только в мыслях, проглатывается вместе со слюной. он отстраняется, чтобы видеть чужое лицо — встретиться взглядами, слабо улыбнуться. — но прямо сейчас всё в порядке. честно. мне не... мне <s>не</s> больно. я не чувствую, что они прорастают глубже или что-то вроде того; они всегда успокаиваются и не мешают, когда мы рядом и не в ссоре, а моя голова не забита всякой хернёй типа ревности или невозможности коснуться. ты же ни разу не находил цветов в постели.
но один раз был к этому до невозможности близок; в последний раз, когда алкоголь затуманил разум и только подлил масла в огонь уничижительных мыслей о том, что утром ему всё равно придётся уйти и делать вид, что ничего не случилось. цветы были в ванной. всегда. уже после секса, где-то ближе к восходу солнца — так поэтично мешались своими жёлтыми и оранжевыми оттенками с рассветами, — когда дыхание норриса выравнивалось и он проваливался в крепкий сон, который не тревожили ни остывающая сторона постели, ни звуки возни и шум воды, ни тихий стук закрываемой двери, потому что в какой-то момент стало легче сбегать, а не дожидаться утра и буднично, совершенно невозмутимо притаскивать завтрак в постель так, словно в этом нет какой-то подоплёки или излишней близости.
после бристоля и лас-вегаса его, наверное, ждёт то же самое. а, может, всё изменится: ландо ведь знает, и это — уже один широкий шаг. эта надежда побуждает сердце затрепать, а язык ответить лаконичное:
— хорошо.
до одури простая и незамысловатая цепная реакция: предложение ландо заставляет сердце затрепетать, трепещущее сердце разгоняет по крови желание поделиться этим трепетом <span class="footnote" id="fn_41373245_2"></span> и наполняющей его нежностью, а это желание выливается в мягкие касания пальцев и тихое, почти светское предложение:
— у меня спина затекла сидеть. не хочешь пройтись? лично я был бы не против, — затащить тебя в укромное место, подальше от чужих глаз, и прижать так крепко, как только получится; скользнуть руками под одежду к подтянутому животу и пересчитать пальцами рёбра, провести линию от них к спине, почесать ногтями между лопаток (крылья ещё не лезут?) и спуститься ладонями к пояснице, пристроив тепло там. хотя бы просто поцеловаться. мягко, нежно и чувственно — так, чтобы стереть недавний поцелуй-разоблачение, заменить его более приятным.
***ландиньо.
поцелуй обезоруживает. от неожиданности ландо хочет накрыть щёку ладонью, удержать ощущение подольше, но застывает под взглядом оскара, как заяц в прицеле охотничьего ружья, решающий, в какую сторону ему лучше ринуться. заминка может стоить ему жизни.
цветов он действительно ни разу не находил. справедливости ради, зачастую ландо бывал пьян настолько, что удивительно, как не промахивался мимо той самой постели. в баку было иначе. сознание оставалось с ним долго: до, во время, после. и шум воды в ванной комнате, как и спешный побег из номера, мимо него не прошли. их негласное правило, виновником которого стал сам ландо — ничего и никогда не обсуждать — сработало против него самого. весь следующий день его терзало любопытство, кусало за пятки по дороге домой. оскар уехал сегодня утром. он разве не сказал? какой-то форс-мажор. не сказал. оскар вообще ничего не говорит. на чекине в аэропорту ландо переступает через себя, нарушая уже привычный, не раз отработанный ими сценарий, пару минут набирает сообщение, половину его тут же стирая, в остальную внося правки: что случилось? почему не предупредил, что уедешь раньше? я ждал тебя в лобби. оно до сих пор остаётся последним в их переписке. сколько раз в неделю ему хочется полностью удалить диалог, чтобы не видеть это превью на экране собственного телефона, просто не сосчитать.
бристоль — прекрасное место, чтобы залечь на дно. решение поехать туда было спонтанным, секундным. правда в том, что ему отчаянно захотелось сбежать <span class="footnote" id="fn_41373245_3"></span>: от маги, живущей на его вилле в монако, от оскара и его потерянного взгляда, от зака и его науськивающих прикосновений к плечам и спине. никакого фаворитизма, но ландо мечтает стряхнуть скорее его руку, чтобы позже в отеле содрать себе кожу самым жёстким сульфатным мылом. кто бы мог подумать, что ему так захочется забрать с собой один пункт из этого списка очень-избегаемых-вещей?
— пройтись? — предложение застаёт его врасплох, и он теряется, совсем как подросток при виде любовного интереса. куда же здесь пройдёшься? увлекательное путешествие до туалета и обратно. ответ приходит сам собой и ландо отстёгивает ремень безопасности, пропуская оскара вперёд, — тогда веди, — он цепляется указательным пальцем за задний карман чужих джинсов, чтобы не отставать. через пару шагов с удивлением обнаруживает, что спина действительно затекла, он просто игнорировал этот факт. трансатлантические рейсы славятся своими широкими проходами, сегментацией зон и тремя рядами сидений. ландо смалодушничал: здесь действительно есть, где пройтись, но что именно задумал оскар остаётся угадывать по его безмолвному затылку и уверенной траектории движения.
***♥
они целовались много: пьяно, слюняво, с привкусом шотов и крови, с пошлыми фразами в губы и несдержанными всхлипами. громко, жадно, дико — как пили шампанское на подиуме, боролись за первенство или вели болид; так было привычно и естественно в свете клубных софитов и под басы какой-то танцевальной песни, слова из которой оскар даже не слушал. ландо не стеснялся и не терялся, лез сам, кусался и цеплялся руками за талию, не давая и шанса на побег.
а теперь — смущается. теряется под его взглядом, от этого лёгкого поцелуя мягкими губами в щёку, такого простого и нежного, и смотрит так удивлённо, что в голове сам назревает вопрос: тебя что, никогда в щёку не целовали? сразу в дёсна лезли? — задать его пиастри не спешит, потому что любуется, гипнотизирует и тонет. глаза, как море, камушки на его дне и рыболовные сети — даром, что солью не отдают.
в роднике твоих глаз