ветер перемен. (2/2)
ставят сети ловцы обманных морей.
в роднике твоих глаз
море держит свои обещания.
сюда я забросил
сердце, побывавшее средь людей,
одежду свою и блеск некой клятвы.
<span class="footnote" id="fn_41373245_4"></span>
— угу, — он уже отстёгивает ремень, поднимается со своего сиденья. отчего-то понимает, что ландо не откажет; норрис смотрит на него так доверчиво в своей растерянности и остаточной паники после оглушающих правдивых слов, что этот взгляд оскар чувствует даже затылком. этот взгляд придаёт ему сил, походке — твёрдость, а движениям рук уверенности, когда он затягивает норриса за собой в туалетную комнату.
этот взгляд будоражит, когда оскар снова с ним встречается; побуждает вновь улыбнуться. хлопает дверь, щёлкает замок — а в следующую секунду он уже прижимает ландо к поверхности двери. им невпервой зажиматься в кабинках, будучи слишком несдержанными и нетерпеливыми до касаний, чтобы искать пространство поприличнее; невпервой вжимать друг друга в стену, в углы, в двери. но в этот раз всё иначе. они оба трезвые, уставшие и неловкие — встречаются взглядами, краснеют хуже школьников на первом свидании, не до конца понимают, куда деть руки.
— извини. посчитал, что будет не слишком прилично лапать тебя там, — для лапать касания слишком нежные и трепетные: пальцы скользят по скуле, накрывают щёку и невесомо её гладят, рука обвивает талию и притягивает к себе ближе. губы движутся по новой, но такой приятной траектории: греют уголок губ, поцелуями-бабочками поднимаются выше, соскальзывают в сторону — к виску, к чувствительному уху и коже прямо за ним. и останавливаются. — ты не против? просто немного... поцеловаться. пообниматься. мне отчаянно сильно хочется тебя касаться. <span class="footnote" id="fn_41373245_5"></span>
***ландиньо.
ландо чувствует себя школьницей, робеющей перед парнем постарше, когда дверь за его спиной захлопывается с характерным звуком, а над их головами загорается красное табло с белыми буквами: occupied. это, конечно, не впервые: бары, клубы, подворотни — воспоминания об их похождениях пролетают перед глазами, собираясь в один тугой узел внизу живота. он размыкает губы ради подобия поражённого, жалобного вздоха.
в нём этого гораздо меньше: от той пресловутой, вяжущей нежности, с которой оскар его касается, хочется выть. ландо так не умеет. он бы вонзил зубы оскару в шею, оставляя места укусов расцветать бурлящими кровавыми лепестками. небрежно мазнул бы языком вдоль нижней губы, прежде чем вовлечь во влажный, несдержанный поцелуй, проникая внутрь по-свойски, без приглашения. ищущие руки расчертили бы чувствительную кожу под резинкой белья и вряд ли бы на этом остановились.
ландо не умеет ждать и ничего не знает о нежности, но, может, оскар ему расскажет. ползущая по лицу дорожка поцелуев ощущается странно. в уголке губ всё ещё чувствуется присутствие оскара; он касается места прикосновения языком, пробует на вкус. чужие губы за ухом провоцируют волну мурашек — он смеётся: щекотно, подожди, защищу сгиб шеи плечом.
в роднике твоих глаз
я гребу и грежу о краже.
— хватит болтать, — не спрашивай. делай то, что хочется, — иди ко мне, — пока стюардесса не начала тарабанить в дверь. нас и так ждёт штраф или, как минимум, публичное порицание, если кто-то узнает. он тоже хочет попробовать — двигается неспешно, обхватывая лицо оскара ладонями, чтобы очертить поцелуями треугольник: лук купидона и оба уголка, прежде чем провернуть что-то похожее на тот самый, сбивший его с толку, невинный поцелуй в щёку. там, в салоне, вопрос на лице пиастри был вполне оправдан: ему действительно всегда лезли в дёсна, он и сам не умеет иначе.
ландо сминает чужие губы — без языка это ощущается подростковым баловством. вряд ли его потуги можно назвать нежными; он, скорее, осторожен. прощупывает почву, заглядывая оскару в глаза с нечитаемым вопросом, ответа на который нет и у него самого.
***♥
это... странно. странно получать ответ на свою нежность, потому что оскар старался просыпать её лепестки каждый раз, когда была возможность: хватался за чужие пальцы и сплетал со своими, склонялся, целовал в складку между бровей и тихо спрашивал всё хорошо? тебе не больно?; не оставлял красных всполохов на спине и плечах, даже если очень хотелось — вместо этого скользил по ним руками, приподнимался и метил поцелуями куда-то в шею, вплетался пальцами в кудри и сбивчиво шептал дурацкие комплименты, пока рот не заткнули ещё одним жадным поцелуем; уходя поначалу всегда ерошил кудри, касался губами виска и не ждал ответа. привык не получать ответную нежность в той форме, в которую давал её сам.
но ландо пытается. касается своего уголка губ, пробует на вкус поцелуй так, будто почувствовал его впервые. пробует на вкус любовь.
в роднике твоих глаз
повешенный душит верёвку.
— но мне нравится болтать и слушать тебя. у тебя так очаровательно меняется голос, — поцелуй смещается обратно к мочке, и оскар, не задумываясь, совсем легко тянет её зубами. он бы хотел заниматься этим вечно — узнавать ландо снова и снова, искать эрогенные зоны и особенно чувствительные места, дразнить их.
но норрис хочет подарить нежность — и оскар послушно поднимает голову, улыбается тёплым рукам, обхватившим лицо, улыбается сухим губам, на пробу касающимся, улыбается смущённым глазам, отвечает своими да. на любой вопрос, на любое предложение, на любое желание — да; он не умеет и не хочет сопротивляться или отказывать, он бы с радостью подарил ландо всё, что имеет сам: победы ему, цветы ему, всего себя — ему. просто так. не из-за того, что ландо что-то там заслуживает, а из-за того, что оскар его любит.
— не стесняйся, мне всё нравится, — шепчет в чужие губы и сам углубляет поцелуй, прикрывая глаза. они оба друг у друга учатся; ландо — нежности, оскар — лёгкой несдержанности, когда прикусывает губу, когда скользит по ряду зубов и касается языка, сплетаясь, когда залезает руками под одежду и они сами собой ползут по подвздошным костям, дразнят касаниями и царапинами и поднимаются выше, оплетают, очерчивают кубики пресса, касаются талии.
воздуха не хватает — приходится разорвать поцелуй, облизать заблестевшие губы и продолжить маршрут по коже.
— запрокинь голову, — голос хриплый и тихий, просящий и в противовес этому — одна из рук оставляет своё занятие, возвращается выше и тре-бова-тель-но тянет за волосы, а губы уже накрывают адамово яблоко, влажно проходятся языком. хочется укусить. впиться зубами и оставить на шее россыпь засосов, чтобы потом нежно и со всей аккуратностью зализывать их, с удовольствием любоваться и млеть от осознания, что это его работа. оскар лишь прикусывает и так и замирает: ждёт одобрения.
***ландиньо.
вжавшиеся друг в друга в безмолвных попытках выразить всё, что бурлит внутри, со стороны они напоминают зализывающих раны зверей. отчего-то у оскара, нуждающегося в этом гораздо больше, получается так нежно, что ноющая боль кажется ландо истомой.
все эти разговоры только вгоняют в краску. понять бы, почему раньше всё то же самое давалось так легко, у ландо даже получалось что-то контролировать, а теперь взгляд оскара ощущается как десятитонная гиря. его он стойко выдерживает, но стоит поганцу открыть рот, желание спрятать лицо в сгибе его шеи крепчает.
— давно надо было откусить тебе язык, — возможно, смелости ему придавал алкоголь, адреналин, сладкий запах победы и сигаретного дыма в узком пространстве клуба. а, может, руки оскара на талии, пересчитывающие рёбра пальцы, или горячая ладонь на затылке, вынуждающая податливо откинуть голову, подставив ярёмную вену ровному ряду чужих зубов. будь у оскара чуть более извращённая фантазия, он бы давно закончил их битву за чемпионство парой точных укусов. картинка перед глазами красочная: кровавая баня в вампирском убежище, точно такая же, как в блейде.
оскар говорит, что ничего не болит, но саднящие ранки на слизистых кровоточат, металлической горечью вмешиваясь в слюну. ландо чувствует это на задней стенке собственного горла, будто шипастые стебли дерут изнутри не пиастри, а его самого.
послушание — не его сильная сторона, но оскар просит, подкрепляя всё действием, и у ландо не хватает терпения на показушные брыкания. он вновь замирает зайцем, боясь шелохнуться, и чувствует куда больше обычного: как влажно чужой язык ползёт вдоль шеи, попутно собирая соль, и как сбитое, тяжёлое дыхание опаляет кожу. ландо сглатывает: кадык ныряет вниз как рыбацкий поплавок, возвращаясь на место, врезается в сжатые над гортанью клыки. блядь, срывается с губ встречной, жалобной просьбой. его убивает эта беспомощность. холодная ладонь и горячее тело — контраст, прошибающий электричеством. ландо чувствует, как его прикосновение обжигает их обоих. пальцы скользят вниз от пупка, проходят по границе нижнего белья, цепляясь за пояс джинсов, как за якорь, притягивая чуть ближе.
чернее в черном, я стал обнаженней.
прежде изменник, я верен теперь.
я это ты, если я это я.
***♥
чувство, что весь мир — гонки, пиар-компании, тренировки, съёмки и макларен, люди в самолёте, пресс-службы, которые наверняка встретят их в аэропорту вспышками камер — просто исчезли. весь мир сузился до размеров этой душной кабинки, до точки соприкосновения его губ с солоной кожей, до прерывистого дыхания ландо, до сердец, начавших стучать в унисон. гул самолёта, отдалённые звуки шагов, тихие разговоры между пассажирами — все они превратились в фоновый шум для безумия, которое они творили, пригвождённые друг к другу симпатией, любовью, жадности до нежности и касаний. самый дурацкий саундтрек, под который они бесчинствовали — даже клубная музыка казалась куда более уместной.
— мне заткнуться? — беззлобная издёвка, ласковая и дразнящая, ещё один слабый толчок к пропасти и крепкая хватка в последний момент: бу! испугался? не бойся, <span class="footnote" id="fn_41373245_6"></span> я пошутил, мы обязательно выживем. — мне нельзя откусывать язык: тогда мне будет неудобно целовать тебя, знаешь? и вылизывать.
это даже приятно: смешивать грязь, сплошную пошлость с нежностью. похоже на то, как кровь и желчь омывают нежные лепестки, пачкает их и всё равно оставляет красивыми и мягкими, приятными наощупь — однажды оскар завис почти на час, просто рассматривая их, сминая дрожащими пальцами, бережно перекладывая и сортируя для изучения: вот уже — всегда — увядшая настурция, всегдашний его посетитель после пьяного секса, знаменующая, что эта победа за чужое внимание была кратка и вызвана лишь алкоголем; красивые и крупные лилейники, расцветающие после каждого счастливого момента — красота одного дня; бархатцы — ревность; плющ, который пришлось выдирать самостоятельно, забираясь пальцами в горло, после баку — обвившаяся вокруг горла верёвка привязанности; розы, ветреницы, цикламены, гортензии...
сейчас оскар зависает почти так же: дышит в тёплую шею, прикрыв глаза. хорошо. так хорошо, что даже не верится; он чувствует себя до невозможности пьяным, опьянённым этой близостью, теплом и отзывчивостью. не представляет, как вернётся в салон, как оторвётся от ландо, как потом будет спускаться по трапу на сушу, как они будут вместе стоять перед журналистами с таким невозмутимым видом, словно не обжимались десять часов назад в туалете самолёта, словно на шее ландо не расцветают яркими пятнами крупные засосы. но они будут цвести.
потому что блядь, потому что ландо под его руками и губами такой трогательный и отзывчивый, выдыхает ругательство с такой беспомощностью и принятием, что резьбу срывает окончательно, стреляет в голову, стирает мощной волной все мыслимые границы. его не нужно просить дважды. оскар сжимает зубы сильнее, тянет кожу, кусает — не до крови, до сладкой боли и гула в собственных висках, лишь разжигая общий голод. и ещё раз. и ещё. нельзя, набрав скорость, в один момент остановиться: пиастри кусает, вылизывает и покрывает мокрыми поцелуями доверчиво подставленную шею. не может остановиться. не хочет.
— ты на меня охуеть как плохо влияешь, — выдыхает, когда губы уже начинают болеть. лбом в плечо упирается и жмётся ближе, гладит напряжённую спину, оставляет — наконец! — царапины, свои метки, доказательства, что это всё реально. отпускает кудри, спускается рукой к кромке джинс и, на мгновение замерев, ведёт в сторону, укладывает на бедро и гладит через грубую ткань, не касаясь паха. дразнит. — нет, ну правда. я раньше не имел привычки вгрызаться в шею тем, в кого влюблён.
***ландиньо.
было бы неплохо, хочет он гавкнуть в ответ, но в памяти всплывает заевшая строчка из какой-то песни: you say the nastiest shit in bed and it's fuckin' awesome, и ландо на секунду зависает, всматриваясь в ухмылку напротив. у обычно молчаливого оскара ведь действительно не закрывается рот, стоит их телам коснуться постели. нельзя откусывать этот язык, всякий раз ему находится удивительное количество применений. он скалится собственным мыслям. недолго.
ландо чувствует — губы оскара наделают бед, что не скроет консилер. придётся зайти в аптеку за хоккейной мазью <span class="footnote" id="fn_41373245_7"></span> от синяков, засветив фармацевту за кассой алеющий на кадыке засос, но он совсем не против. вряд ли он найдёт в себе силы на активный протест, вряд ли вообще захочет сопротивляться. самое странное во всём этом — не загадочная связь болезни и чувств, не напряжение длиной в три месяца и не их внезапное единение в туалете на борту трансконтинентального самолёта; странно, как сильно ландо изголодался по тому, чего у него никогда в полной мере не было. по оскару, его непрекращающейся болтовне, спонтанной близости и плещущемуся в животе желанию. ландо сдаётся. обещает себе разобраться со всем позже: с укусами, синяками, вспухшими от поцелуев губами, ноющим в штанах стояком.
— это ты на меня плохо влияешь, — ему бы отдышаться минутку. возможно, даже десять. чуть дрожащие от оверстимуляции пальцы скользят по задней стороне оскаровой шеи, там, где короткие волоски образуют линию роста и приятно ершатся под тяжестью уставших рук. ландо пересчитывает шейные позвонки, мягко очерчивая каждый из них, прежде чем двинуться к следующему. раньше они так не выпирали. похудел?
— ещё одно лишнее движение, и я раздену тебя прямо в этой антисанитарии, а когда кабинку вскроет бортпроводник, объясняться я отправлю тебя. пусти, — он перехватывает чужую ладонь, нехотя выворачиваясь из объятий. напор в кране отвратительный, но, чтобы умыться и привести себя в чувства, вполне хватает. ландо убирает излишки воды с лица и вьющихся кончиков бумажным полотенцем, подталкивая оскара к раковине, — умойся. у тебя на лбу светится — сексуально неудовлетворён.
в этот раз к стене его припирает не оскар, а стесняющие обстоятельства — когда вы не жмётесь друг к другу, обнаруживается, что места здесь аккурат на одного. он рассматривает отражение пиастри в зеркале: глаза у него смоляные, словно две чёрные жемчужины в бледном каркасе склер. правильной формы нос, острый подбородок, ямочки на щеках и улыбка одна и та же, каким бы ни был контекст. он улыбается одинаково, когда здоровается и желает доброго утра, когда на подиумах обнимается с кубком, когда слышит несмешную шутку, но не хочет никого обидеть, когда собирается вцепиться норрису в шею. всегда.
— ты первый, — он приводит в порядок ворот чужой толстовки, мягким движением расправляет собравшуюся неловкой гармошкой ткань на его плечах. как-то совсем уж заботливо, — я следом, — несколько одобряющих хлопков, какими инженеры готовят их к гонке, для придания боевого духа. излишне беспечное прикосновение для человека, совсем недавно собирающего по телу остатки самообладания, чтобы в голос не застонать, — иди.