на крыльях нашей любви. (1/2)
🧡:
из всех смертельных болезней, существующих в этом мире, ему почему-то было суждено заболеть именно этой хернёй. болезнью глупой и обросшей бесконечным количеством сказочных сюжетов о прекрасной любви — любви, которая цветы из лёгких превращает в благословение афродиты-венеры-геры-кого-то там ещё, благословляющего на брак и счастье. ведь это же так красиво — дышать цветами из-за своей влюблённости! чувствовать, как в твоём теле рождается новая жизнь наравне с новыми чувствами, как лёгкие наполняются предвкушением весны, как прекрасные бутоны раскрываются внутри...
и ни одна душа не заикалась о том, как уродливы цветы, выблёвываемые из уставшего тела после тренировки или изнурительной гонки. о том, что весна сначала приходит не цветением и робкими чудесными подснежниками, а густым туманом и плотной грязью, пробирающейся через сапоги к пяте, точно она ахилессова, и проникающей в самую душу. все молчали — не знали или не хотели признавать? — о том, насколько мерзким было постоянное ощущение зуда в горле. не говорили о том, что хочется разодрать себе и грудь, и шею, и лицо из-за жгучей боли, которую не способны были заглушить самые сильные обезболивающие. оскар бы осудил всех этих молчаливых и засунувших языки себе в задницу людей — только понимал, что является одним из них. его молчание об этой боли не способствует романтизации ханахаки — оно просто ему не препятствует, и относительно этого безразличного бездействия он не чувствует стыда.
оскару кажется, что он вообще не чувствует стыда. ни за вылет леклера, <span class="footnote" id="fn_41364284_0"></span> ни за своё отсутствие на командных праздниках в честь победы ландо, ни за то, что с каждым заездом теряет свои шансы на титул. оскар не чувствует ничего, кроме боли; боль наполняет всё его тело, цветы — лёгкие. они прорастают глубже. дерут горло. яркие, красивые, колючие — совсем как норрис.
— поздравляю с победой, — дерёт горло. слова, стебли, лепестки. губы дрожат, растягиваясь в улыбке. его сейчас, чёрт возьми, просто стошнит этими цветами прямо на ландо. — ты молодец.
и отвернуться к иллюминатору, вздохнуть глубоко в попытке унять зуд под рёбрами. кто вообще решил, что брать пилотам соседние билеты на один рейс — хорошая идея?
***ландиньо:
шуршащий в наушнике голос звучит холоднее обычного: жёлтый флаг. столкновение — пиастри, антонелли, леклер. ландо кивает, словно с собеседником они лицом к лицу, а в голове навязчиво поигрывает беспокойство: оскар в порядке?
в порядке, всё также холодно, почти машинно вторит голос, и ровно на секунду ему становится не по себе.
принято.
подиум. очередные удачные выходные. которые по счёту? он вымученно улыбается в камеру и крайне мало говорит, в основном, о самом важно: о фокусе на результате, о тренировках, о поддержке команды и, конечно, незаменимом вкладе близких людей. не о бессонных ночах и библейской вине в его глазах всякий раз, когда они с оскаром встречаются взглядами, и не о бесконечных голосовых маги, которая отчего-то больше не чувствует себя частью его жизни. всё мешается в кучу, и дни несутся друг за другом, утекая сквозь пальцы, словно дурные, температурные сны.
— спасибо, оск, — они больше не разговаривают. не так много, как раньше. зак, конечно, всеми силами пытается это исправить. совместные интервью, благотворительные мероприятия, светские вечера и, как ни банально, соседние места в самолёте. у ландо красные глаза, изысканно подчёркнутые мертвенностью зеленоватых синяков, образовавшихся в последствии нескольких месяцев недосыпа, — это всё, что ты хотел мне сказать?
они больше не разговаривают. не так, как раньше. и это очень далеко от истинных желаний ландо. оскар пиастри — мастер гостинга, внезапных исчезновений и изменённых в последнюю минуту планов.
— куда ты вечно пропадешь? я, будто, скоро начну твоё лицо забывать.
***🧡:
ему не стоило раскрывать рта. можно было бы просто сидеть рядом и молчать; притвориться спящим или слишком вымотанным. можно было отказаться от билета рядом с норрисом, сославшись на плохое самочувствие. всё это было возможным, но глупым, ненадёжным и наивным; игра не стоила свеч, потому что оскар знал: ему не избежать встречи с ландо чисто физически и нет никакого смысла бегать от него вплоть до гонки в абу-даби.
только это знание не облегчало жизнь и не смягчало осознание того, что следующие двенадцать часов им придётся провести, считай, бок о бок, плечом к плечу. это знание лишь давило, удобряло корни ненавистных растений в грудной клетке и вынуждало продолжать диалог.
— да?.. — получается растерянно и сипло. лживо. у оскара в запасе тысячи слов и эпитетов, признаний и комплиментов, и все они — внутри. прорастают цветами в лёгких, тянутся выше и шире — скоро оплетут всю грудную клетку, пустят корни в сердце и пробьются через мышцы, кости, кожу наверх; распустятся бутонами между рёбрами и сделают жизнь совсем невыносимой. — не думаю, что у меня есть, чем с тобой поделиться.
«скоро начну твоё лицо забывать». бо-о-о-ольно. ноющая боль — вой одинокого волка на безразличную луну, которая лишь смотрит и не отвечает ему. лепестки щекочут гортань, и оскар тянется к бутылке с водой, чтобы перебить это ощущение и не закашляться. не смотрит в сторону ландо, не поворачивает лица — оскар, в общем-то, не против, чтобы его забыли. мгновенно, по щелчку пальцев — щёлк! — и ландо на него всё равно, ландо не пытается играть в хорошего напарника и не интересуется его делами, не упрекает в исчезновениях из поля зрения.
пиастри был бы не против просто исчезнуть. не думать больше про вероятный переход в другую команду и слова марка, не думать о ландо, не сжигать последние нервные клетки на гоночном треке. исчезнуть лучше, чем медленно таять.
— какого ответа ты ждёшь, когда задаёшь подобные вопросы в лоб? — вода снимает спазм в горле, омывает лепестки и колючки — отлично. может, хотя бы в этот раз крови будет не так много. — я всегда поблизости. просто не вижу смысла мельтешить на виду, когда во мне нет необходимости . а сейчас я вообще никуда не пропаду. как минимум из-за того, что ты сидишь у прохода.
***ландиньо:
не думаю, что у меня есть, чем с тобой поделиться. это плотный воздух в кабине самолёта, или усталость, а может — всё вместе способствует внезапной тяжести в теле и пересохшей гортани. ландо порывается спросить: с каких это пор тебе вообще нужно чем-то со мной делиться? раньше он был свидетелем подавляющего большинства, если не всех событий, происходящих в жизни оскара. пока, в какой-то момент, привычное и родное мы не превратилось в ты и я, необязательно связанных союзом. норрис поджимает губы. какое-то время он злился и волновался, метался по углам комнаты, как запертый в клетке зверь, пытаясь найти объяснение отсутствующему взгляду и излишней бледности чужого лица.
— ты не приболел? несёшь какую-то херню. температуры у тебя нет? — из них двоих карт-бланш на имитацию умирающего викторианского ребёнка принадлежит ландо по праву рождения, но на оскара действительно не взглянешь без слёз: из него, будто ежедневно вытягивают по пару месяцев жизни. он бы даже осмелился спросить, не употребляет ли его сокомандник чего-нибудь запрещённого, если бы перед каждым уик-ендом они не сдавали тест на наркотики.
всё это звучит как упрёк, как личная обида, как попытка задеть за живое или притвориться, что они никогда не были друг другу важны. зак браун сказал улыбаться, оскар, но ландо улыбался, потому что ему этого хотелось. он косится на пиастри и получается как-то воровато: чужая ладонь уже занимает подлокотник, разделяющий их сиденья. костяшки на запястьях оскара выделяются сильнее обычного. похудел?
— честного. честного ответа. ты лажаешь в личном зачёте, проваливаешь квалификации, бегаешь от меня. что я должен был подумать? что бы ты сам подумал? скажи мне правду и покончим с этим. чтобы я хотя бы не изводил себя догадками, — он кладёт собственную руку поверх чужой и разворачивает внутренней стороной вверх, пережимая пальцами там, где медики из фильмов про итальянскую мафию драматично считают пульс, прежде чем констатировать смерть, — только попробуй мне соврать.
***🧡:
— хватит, — неслышным шевелением губ, едва заметным — слабым, нерешительным, стыдливым. оскар понимает, почему ландо злится. знает, что ведёт себя, как последний идиот, создаёт ещё больше проблем и все они нарастают, нарастают и нарастают снежным комом — давят белой тяжестью, зарывают его в холодное и бездушное марево. оскар всё понимает и знает. и бежит снова.
б е з у м и е — это повторение одних и тех же действий в надежде на другой результат. кажется, он правда сошёл с ума; всё это — лишь порождение его больной фантазии. не существует ни ландо с его тревожащими душу мешками под глазами, ни этих чёртовых сидений на таком близком расстоянии друг к другу, ни тёплых пальцев, скользящих по ниточке сумасшедше бьющегося пульса. есть только боль. шум в ушах. круги перед глазами. цветы внутри, с каждой секундой — всё больше и больше; и выплюнуть, выкашлять или вырвать их нельзя, можно только сглотнуть и зажмуриться в попытках не заскулить от боли. в горле щекотно — чёртовы бархатцы. в груди нестерпимо колет и жмёт — розы? ещё один лилейник? только бы не он. во рту горько и противно — увядшая настурция. оскар залил бы их всех гербицидами, но боится, что будет больнее.
терпит. не открывает глаза, не убирает руку. не пытается убежать хотя бы физически.
— честного? — вырывается сиплый смешок — кашель всё же схватывает спазмом горло. оскар морщится, прикрывает рот знакомым жестом и тут же, уже привычно и незаметно, сжимает в кулак маленькие оранжевые лепестки, прячет их в рукав толстовки и смаргивает непрошенные слезинки. — я не буду тебе врать, ландо. я просто не отвечу, окей? и закроем вопрос на этом, потому что игнорирование не ложь.
пульс тарабанит по вискам. оскар не убирает руку. пусть. пусть чувствует, как бешено колотится сердце, плененное влюблённостью. даже если не понимает и не поймёт.
— я просто устал, — это не ложь. это единственная часть правды, которую он может позволить себе выдохнуть. — я очень, очень устал. дай мне отдохнуть. пожалуйста.
***
ландиньо.
кровь под пальцами клокочет с упорством маятника в старых настенных часах: раз, два, три... раз, два, три... раз, два...
ландо сбивается со счёта, когда стучать начинает у него в висках. он больше не уверен, чей это пульс — оскара или его собственный.
большой палец оглаживает вены вокруг места, которое продавливал секунду назад, то ли в качестве извинения, то ли чтобы привести их обоих в чувства.
— ты первый начал, а теперь даёшь заднюю, умник? — его поздравления звучали так вымученно, лучше бы он просто промолчал. они бы перекинулись парой отвлечённых фраз о погоде, о планах на ближайшую неделю, о том, какие они молодцы и что совсем скоро всё наладится. и ландо бы сделал ему поблажку, не стал бы задавать лишних вопросов, если бы не его вымученное, цвета колумбийского кокаина лицо.
он больше не пытается играть с оскаром в плохого копа, но сжимает запястье требовательно, словно вцепившаяся в спасательный круг жертва кораблекрушения. прикосновение заземляет, и ландо, быть может, даже назвал бы его нежным, если бы не обстоятельства.
безучастность пиастри его почти задевает: позволяет трепать себя, словно куклу, и даже не смотрит в глаза. ландо боится, что причиной всей этой неразберихи в голове оскара является он сам, в то же время, где-то в самых тёмных уголках души, ему бы очень этого хотелось.
— я не прошу тебя о чём-то невозможном, — подушечки пальцев потеют от длительного давления, и он чуть ослабляет хватку, а вместе с ней смягчается и голос, — пожалуйста, поговори со мной, — ландо клонит голову к плечу, упираясь в помятый профиль, отвёрнутый к иллюминатору. он медлит, успокаивающим движением расчерчивает внутреннюю сторону чужой ладони, собирая в кучу все доступные ему аргументы. почему бы просто не сказать, в чём ёбанное дело? оскар всегда был с ним излишне бережен и терпелив — норрис ответит ему тем же; не из чувства долга, просто его сердце болезненно сжимается при виде этого несчастного выражения.
— если ты не скажешь, в чём дело, помочь я не смогу. мы всё решим, правда. мы ведь всегда всё решали, оск, — ищущий взгляд пытается зацепиться хотя бы за что-то: малейшего намека, подсказки — будет достаточно. что угодно, лишь бы не корка равнодушия, которой не так давно покрылись их отношения.
***
🧡:
не бывает так, чтобы всё было хорошо; нет абсолютного света, нет абсолютной тьмы. полного проигрыша или чистой победы. всепоглощающей нежности или непроглядной жестокости. противоположности всегда идут бок о бок, изредка срезая друг другу дорогу и пытаясь вытолкнуть с тропинки.
палец, тёплый и шершавый, мягко оглаживает чувствительную кожу на запястье — и хочется расслабиться, и спазм в груди становится менее болезненным, — но слова ландо рассекают воздух и возвращают в реальность. серую, неприглядную и грустную, единственное яркое пятно в которой — это оранжевые цветы и кровь. даёшь заднюю, умник?
— мне больно, — предупреждает на грани слышимости. почти не врёт: ему действительно больно, чертовски, блять, больно, но чужая хватка — лишь малая толика от всего. катализатор другой боли, раздирающей изнутри.
но не выдёргивает руку. поддаётся нежности, сдаётся мягким и тёплым — трепетным? внутри оскара всё точно трепещет, дрожит натянутыми струнами, и дрожь эта передаётся в пальцы, — касаниям. отвечает на них: пальцы оплетают чужую ладонь, переплетаются с пальцами ландо, сжимают. большой оглаживает выпирающие костяшки, слабо царапает ногтем — маленькая, ничего не дающая месть за расцарапанное в кровь горло, саднящее при каждой попытке заговорить. голос ландо смягчается — и голос оскара вторит ему, становится тихим и ещё более уставшим. этот разговор вытягивает больше сил, чем беспрерывный кашель цветами.
— я не прошу помощи. она мне не нужна, — пальцы сжимаются сильнее. дрожь слегка отпускает, зуд в горле становится менее навязчивым. оскар вздыхает через стиснутые зубы: боится, что лепестки снова непрошенным потоком посыпятся изо рта. поворачивает голову и бездумно, почти наобум тянется ближе, стараясь не концентрировать взгляд на чужом лице. мокрые лепестки неприятно прилипают к коже под рукавом толстовки. — но я буду очень благодарен тебе, если мы просто закроем эту тему. пожалуйста. я готов поговорить с тобой о чём угодно, только перестань пытаться залезть ко мне в душу. пожалуйста, ландо.
глаза прикрываются сами. слишком ярко и шумно, слишком близко к норрису, слишком сильно пахнет им, слишком много касаний, всего просто с л и ш к о м. но цветы в груди успокаиваются, не бьются больше в глотку — и оскар выдыхает, тянется ещё б л и ж е, головой опускается на крепкое плечо и сжимает руку сильнее. честное слово, если ландо попробует оттолкнуть его сейчас, оскар выберется из этого проклятого кресла и запрётся в туалете на все оставшиеся одиннадцать часов полёта.
***
ландиньо:
мне больно прорывается сквозь гул двигателей, дребезжание пластиковых панелей и фонового шума, который создают доносящиеся из разных концов самолёта разговоры; прорывается и бьёт точно под дых. сердце пропускает удар и нагоняет потерю двумя неровными толчками так, что на секунду он забывает, как правильно дышать. был ли он хоть вполовину внимателен по отношению к оскару, как оскар к нему? все эти немые просьбы во взгляде, мольбы. он бы хотел сказать, что не понимает, откуда они взялись, но это, очевидно, будет ещё одной ложью.
когда в целях экономии два недавних подростка при деньгах снимают один номер на двоих, происходит что-то такое, что марк веббер однажды назвал серебряной войной. льюис и нико, обмолвился он в паддоке, всегда были вместе. на все гонки приезжали вместе, жили в одном номере, ломали там кровати. потом, чтобы далеко не ходить, даже въехали в один жилой комплекс. и во что это превратилось? ландо никогда не воспринимал этот рассказ всерьёз. амбиции есть у всех, и если эти амбиции способны разрушить такую крепкую дружбу, была ли она настоящей?
легко недооценивать отношения двух людей, когда не берёшь во внимание адреналиновые всплески. это спорт, бубнит себе под нос марк, чтобы оценивать всё трезво, голова должна быть холодной. теперь-то он это знает, но тогда, в борьбе с себом, конечно, так мудр не был. норрис относится к жизни проще. старается прочувствовать всё здесь и сейчас, а потому, когда появляется возможность, они с оскаром вместе празднуют свой двойной подиум. ландо тащит его в клуб, хоть пиастри и не большой фанат. ландо тащит его танцевать, покупает ему шоты: один, второй, третий. ландо уже достаточно пьян, чтобы перестать контролировать собственные руки, а чужие — подавно. ландо тащит оскара в туалет. ландо? ты как, в норме? они оба не в норме, но оскар всё равно умудряется его нянчить. ландо толкает оскара в такси, потому что они не в состоянии даже ровно стоять, не то что вести машину. спасибо, что для уставшего таксиста они просто очередная пара сосущихся на заднем сидении богачей, а не мальчики-макларен, иначе у них бы давно уже были проблемы. они целуются в лифте, в коридоре, а в номере норрису кажется, что тикающий механизм в его висках вот-вот взорвётся. вряд ли причиной всего этого был алкоголь, потому что на следующее утро оскар всё ещё кажется ему безумно красивым, он просто не знает, как об этом заговорить и стоит ли говорить вообще. закономерности ради, когда это повторяется, он снова ужасно пьян, а утром — снова тишина. каждый. ёбаный. раз.
реакция оскара его не удивляет. совсем нет. ландо ведь тоже не позволил ему залезть себе в душу, но почему-то эгоистично требует чего-то взамен.
— ты никогда у меня ничего не просишь, — это совсем не упрёк. мысли вслух, которые он больше не может держать в себе. как-то даже обидно? неужели тебе ничего от меня не нужно? когда пальцы сплетаются в узел, ландо осознаёт: всё же, это нечто большее, чем сломать кровать в гостиничном номере. незачем сравнивать их с нико и льюисом.
макушка пиастри в паре миллиметров от его носа: как бы он себя ни вёл, всё равно пахнет собой. пахнет оскаром. набором миниатюрных шампуней и гелей, которые его сёстры заботливо складывают в поездную косметичку. приятный вес чужой головы на плече даёт, наконец, повод расслабиться, и ландо обмякает в кресле, судорожно соображая, чем забить повисшую тишину.
— кажется, мы с маги всё, — выдаёт он, лишь бы продолжить диалог, и тут же жалеет, прикусывая потрескавшиеся из-за сухого воздуха губы.
***🧡:
ты никогда ничего у меня не просишь. между бровями пролегает хмурая складка недоумения — оскар теряется. пальцы замирают, переставая мягко и бездумно оглаживать чужую кожу, выдох получатся каким-то сбивчивым, неровным. собственная губа на вкус горчит, отдаёт желчью, кровью, увядшими цветами и невысказанными словами.
оскар не понимает, что должен ответить.
он, в общем-то, и не хочет ничего отвечать: да, не просит, да, не обращается за помощью, да, держится на расстоянии, когда ему плохо. так всегда было; он привык быть старшим, привык быть ответственным и самостоятельным. сильным.
— а я могу? — вопрос срывается с губ так же, как раньше срывался кашель и цветы: неожиданно и против собственной воли. может ли он что-то просить у ландо? ландо ведь... чёрт, да это просто ландо норрис. взбалмошный, со своей яркой улыбкой и беспечными кудрями, любящий тусовки и громкую музыку, постящий в инстаграмм фотки своей задницы в чужом костюме, активный, шебутной, может, самую малость эгоцентричный и совершенно точно — легкомысленный. ландо не извиняется, не думает наперёд и просто идёт к своей цели. хочет в ночной клуб со своим напарником — оказывается там. хочет текилы и танцев — заказывает им обоим, и оба оказываются на танцполе, пьяные и нелепые, счастливые. хочет целоваться — целует; хочет затащить его в постель — и оскар не сопротивляется, тянется сам, чуть менее пьяный и чуть более осознанный, способный после секса позаботиться, смазано поцеловать в висок и обтереть их обоих салфетками. ландо всегда получает то, чего он хочет. а оскар...
оскар жмурит глаза и пытается дышать ровно. не напрягаться. не подавать виду.
— кажется? что-то случилось? — получается неплохо, вполне себе обеспокоенно и заботливо. в горле снова начинает саднить, но он не двигается при всём желании схватить бутылку и попытаться перебить зуд хотя бы водой. — тебе... вам нужна помощь? кажется, у хэтти есть неплохой знакомый семейный психолог или кто-то вроде того.
***
ландиньо.
— ты ведь ни разу не пробовал. я хочу быть тебе полезным, но ты же сам просишь не лезть к тебе в душу, оск, и это первая твоя просьба за последние несколько месяцев, — ты серьёзно? — единственная эмоция, которую способно выразить его лицо, но оскар не видит. оскар занят хитросплетением их рук, и будто пытается пойти на попятную вновь, но ландо сжимает ладонь чуть крепче. он знает, оскар не просит помощи, потому что боится показаться слабым, нуждающимся, уязвимым. просто боится. дурная привычка быть первым и сильным всегда и везде, и ландо лично видел, как гаснут огоньки в глаза пиастри, когда ему напоминают, что как минимум в команде он будет вторым. ландо с этим не согласен, но прежде, чем он успевает доказать что-то, оскар исчезает. он исчезает и утром после клуба, и ландо никак не связывает это с режимом, — оскар бегает по утрам или уходит в зал, — потому что его мозг настроен иначе, и он замыкается в себе, молчит и терзается до тех пор, пока обстоятельства не вынудят его вновь открыть рот.
до него поздно доходит, но кажется, у них обоих commitment issues <span class="footnote" id="fn_41364284_1"></span> последней стадии. норрис давится смешком. вся эта до ужаса нелепая картина вызывает у него крайне странные ассоциации.