на крыльях нашей любви. (2/2)
— говорит, за мной не угнаться, и я не умею правильно расставлять приоритеты, — долгие бесплодные часы межсезонья, проведённые за разговорами о будущем, коту под хвост. об их будущем. ландо нравятся эти мечтательные ритуалы: представлять, какой жизнь будет через пять, десять лет и делиться своим видением. но маги просит о большем. хочет гарантий, хочет жертв и свершений, а ландо читает её гневные сообщения утром после пьянки между белых отельных простыней, какого-то хуя пахнущих сексом и оскаром пиастри. она очень красивая. такая красивая. у ландо просто нет морального права лишать её жизни, которую она так страстно желает, поэтому полотна текста, что она выписывала ему ночью, так и остаются неотвеченными.
впереди ещё одиннадцать часов полёта.
— семейный психолог? за кого ты меня принимаешь... просто. кажется, я не тот, кто ей нужен. так бывает. у нас не слишком получается понимать друг друга, — он смеётся натужно, будто осознание приходит к нему не сразу, а по мере продвижения этого странного диалога, — я хочу, чтобы она была счастлива. для этого нужно видеться чаще четырёх раз в месяц. а ещё разговаривать. гораздо больше, чем мы.
***
🧡:
— не было такой сильной нужды. я могу справиться сам, — не может. уже не справляется: засыпает на несколько часов позже, чем этого требует режим, и то — лишь под белый шум, потому что мысли скребутся о черепную коробку и мешают расслабиться; просыпается по утрам и подолгу смотрит в потолок, не находя в себе сил встать; ленится даже поворачивать вентиль крана и всё равно неизменно зависает в душе, не обращая внимания на то, насколько горячая или холодная вода стекает сверху; забывает поесть или почти не пережёвывает пищу — во рту только вкус цветочной горечи, но телу нужна энергия. оскар не справляется ни с собственной жизнью, ни с управлением болидом, ни с тем, чтобы попросить помощи или хотя бы поделиться проблемой. ландо об этом знать необязательно. у ландо есть другие проблемы: маги, титул, он сам, да даже раскалывающее голову похмелье — всё это <s>важнее</s>. но норрис сжимает руку крепче, а оскар не пытается сбежать хотя бы сейчас. тянет вторую ладонь, обхватывает двумя руку ландо и растирает мягкими движениями — массирует уже привычно, заученными движениями и нежными касаниями.
и в чём она не права? звучит в голове вопрос, который оскар ни за что не озвучит вслух.
— то, что твои приоритеты не сходятся с её, не значит, что ты не умеешь правильно их расставлять, — у ландо горячие руки и крепкие, узловатые пальцы. оскар переводит на них взгляд — и всё его внимание переключается на эти пальцы, знакомые и понятные; оскар знает, где кожа более чувствительная, знает, какие они на вкус и как они могут касаться. для удобства прижимается ближе, обнимает норриса за руку и продолжает гладить, разминать, ласкать — процесс почти медитативный, позволяющий отвлечься и от гнетущих мыслей, и от боли, и от разговора, и от своей руки с так некстати закатавшимся рукавом. оскар не обращает внимание, отвечает рефлекторно: — ты прав: так бывает. у нас с лили было нечто похожее, но мы просто... наверное, чуть больше понимаем друг друга. мы друзья; хорошие друзья. всегда ими были, а потом решили, что попробовать трахаться «по дружбе» — замечательная идея. из этой идеи выросли отношения, построенные на доверии, удовольствии и понимании, но... мы не были влюблены. мы не любили. нам просто было хорошо. а потом начались проблемы, ссоры, недопонимания, потому что нельзя построить семью или крепкую связь без чувств, только по привычке. мы довольно быстро расстались с поправкой на то, что останемся друзьями. поняли, что не подходим друг другу.
большой палец пересчитывает костяшки. снова царапает. глупый разговор, глупый перелёт и глупый ландо. оскар тоже глупый.
— расстояние и редкие встречи скорее удобный предлог. когда ты в человека влюблён, тебе в общем-то плевать, как редко вы видитесь — всё равно у тебя есть твои чувства и твоя любовь. ты можешь тосковать, расстраиваться или злиться, но ты всё равно любишь человека и ждёшь с ним встречи, ждёшь его сообщений, — вздох. он говорит слишком много. стоит притормозить, начать всё сначала или заткнуться, но слова текут с губ сами:
— и если ты хочешь, чтобы она была счастлива, тебе нужно обсудить этот вопрос с ней, ландо. почему ты думаешь, что вы не сможете найти компромисс? найти решение, при котором в отношениях будете счастливы оба? для этого и существуют семейные психологи.
***
ландиньо.
— ты такой рассудительный, когда дело касается чужих отношений, — всё это, в общем-то, похоже на правду. ландо никогда не хотел — или не решался? — взглянуть на ситуацию под таким углом. маги говорит: у него тревожно-избегающий тип привязанности, что бы это ни значило. есть в этом некоторая закономерность, только не та, которой обычно ждёшь от подобных отношений. все ответы маги, все её запросы и все слова, что она скажет, давно ему известны. такой прозрачности нет и никогда не было с оскаром. всё, что он слышит последние месяцы, это отговорки: потом поговорим. я так устал, безумно спать хочу, извини. нет сил. мне надо фокусироваться на гонке, ландо. давай в следующий раз. в ответ он только стискивает зубы покрепче, и если так продолжится, челюстной спазм ему будут снимать уже в травмпункте, зажав во рту два пальца, обёрнутых полотенцем.
— если следовать твоей логике, то всё гораздо проще: просто я её не люблю и не готов искать компромиссы. придётся побыть злодеем, сказать ей правду, — говорить об этом вслух оказывается куда легче, чем он думал. ландо — трус: иметь рядом несчастливую маги казалось лучшим решением, чем не иметь рядом совсем никого, особенно в последние месяцы, когда затылок оскара он видел чаще, чем его глаза.
касания отвлекают. в закрытом пространстве самолёта есть свои плюсы. ландо страшно боится высоты, а ещё неизвестности, и последнее чуть отступает, когда оскар не пытается сбежать хотя бы физически. морально, кажется, он давно его потерял; это просто нужно признать, ровно также, как отсутствие чувств к маги. ландо всматривается, как руки оскара оплетают его собственные, как ползут по фалангам и скребут обветренную кожу. ему хочется уткнуться носом оскару в макушку, или наоборот, чтобы оскар уткнулся в его; за пару лет безответственного пьяного секса они успели побыть ведущим, ведомым, большой ложечкой, маленькой. ему всё равно как. прикосновения оскара всего его утешали. подлокотник мешает, но они не догадываются поднять его. оскар возится, пока толстовка не закатывается, обнажая исхудавшие запястья, а на колени норриса сыпется цветастая рябь.
— что это? ты что, фокусы разучиваешь? — он перетирает чуть влажные лепестки меж пальцев, надеясь, что они заскрипят, как пластиковый реквизит. какая глупая, глупая надежда. сок и пигмент мешаются на подушечках в жёлтую кашу, он поднимает на бледное лицо напротив свои полные непонимания глаза, — оск, скажи мне, что это? — в своих самых смелых мечтах ему хочется надавить большим пальцем на чужой подбородок, вынудив пиастри открыть рот, и проникнуть туда по самые костяшки; удостовериться, что всё не <s>так</s>, как ему могло показаться. он гонит эту мысль в сторону. в конце концов, о какой смелости идёт речь? мелкая дрожь прошибает вдоль хребта и маленькие волоски на затылке живут своей жизнью. он, конечно, давно бы уже всё понял, но коробчонка наотрез отказывается складывать воедино очевидные факты.
***
♥:
— ты меня упрекаешь в том, что я пытаюсь дать тебе совет? ты же сам начал этот разговор. ты хочешь поговорить, ландо, и я разговариваю с тобой, — даже если хочется просто помолчать. замолкнуть, чтобы не выдавать себя, приткнуться ближе, обвить ландо руками и ногами и дышать, не чувствуя боли. не оправдываться, не портить всё словами — быть рядом не в тени и знать, что ему не нужно ждать счастливого случая; не нужно знать, что ему просто «перепадёт», потому что ландо пьян, счастлив и хочет тактильности. оскар царапает кожу сильнее — остаётся белая полоса. — я не говорю, что ты не любишь её. не говорю о том, что ты не готов идти на компромисс. ландо, я ни в чём тебя не обвиняю; я лишь предлагаю решение. тебе не нужно быть злодеем, тебе нужно просто быть собой. так, чтобы это её не ранило.
оскар не знает, что его ранит сильнее: он сам себя своей нерешительностью и пугливостью? ландо с его беспечностью? из мелочей складывается огромный комок боли; одна большая рана затянется быстрее, чем куча мелких. может, если бы в его груди рос один огромный подсолнух вместо сотни разных соцветий, оскару было бы легче.
было бы легче.
было бы легче.
определённо было бы, потому что большие цветы так не осыпаются, а опадают изо рта бутонами. было бы, но нет. оскар смотрит на лепестки на чужих коленях. на лепестки между пальцами. на ландо. чувствует, как его начинает вести; как кровь резко отливает от лица и вся перемещается к шее — кожа краснеет. пульс сбивается, бьёт по вискам.
— это... бархатцы. их лепестки, — взгляд не цепляется за чужое лицо. не хочет цепляться. оскар не хочет находиться здесь, не хочет объясняться, не хочет чувствовать жжение в груди. он не может сбежать, но отстраняется, откидывается на своё сиденье и прикрывает глаза. пытается сбежать хотя бы чуть-чуть — не получается ничего, потому что ему всё равно нужно говорить, изъясняться, находиться совсем близко к ландо и терпеть боль. — традиционно символизируют ревность, горе, жестокость, боль, обиду. в викторианском языке цветов они могли означать отчаяние... а ещё бархатцы — это символ света, цветы-обереги, защищающие от злых сил. кажется, растут в америке... слабоядовитые. сок может вызвать раздражение кожи, зуд, покраснение и прочее.
как же это всё глупо. норрис не слышал, как его разрывало ранним утром в отельных номерах; не замечал слоя тонального крема, скрывающего сыпь; не чувствовал приторно-сладкого цветочного запаха. а тут? оскар сдал себя сам. слишком расслабился. слишком устал.
— мэй оберег сделала, а я по глупости с одеждой закинул в стирку. давай вытру, пока не въелось, — врёт совершенно бездарно, в глаза упрямо не смотрит. предлагает и, не дожидаясь ответа, тянется дрожащими пальцами к пачке салфеток.
***
ландиньо.
— ты меня не понял. это я говорю, что её не люблю и не готов на компромиссы, связанные с ней. это всё мои слова. мы просто разные во всём, что не касается секса, и это факт, — уголки его губ отчего-то слегка ползут вверх. едва ли ему весело, просто оскар, уставший, чуть осунувшийся под тяжестью своих проблем и мыслей, всё ещё умудряется кусаться, и это радует. безумно радует.
ландо выслушивает тираду о бархатцах, пока капли ядовитого сока стекают по фалангам в складку полусжатой ладони, и не может поверить: оскар действительно держит его за полного дурака. за клинического идиота. лицо его, в ответ на эту пренебрежительную ложь, вытягивается в расцветающее от гнева красное пятно.
— открой рот, — бурчит он не своим голосом и неясно, кого эта просадка пугает больше: его самого или пиастри; но в этот раз оскар даже не утруждает себя попытками взглянуть в сторону норриса, оправдаться, придумать что-то правдоподобное, перевести тему. ему просто <s>плевать</s>. у ландо в груди кровь вскипает, и он подаётся в сторону, притягивает оскара за подбородок, не до конца понимая, что собирается сделать. у него сухие губы, гораздо суше, чем у оскара, и контраст кажется забавным: ландо впервые целует его трезвым, а оскар мнётся, как первокурсница, сжимая намертво зубы.
открой рот, открой рот, открой рот, шепчет он, пока пиастри не сдаётся. ощущается как очередное одолжение. залезет ли он с ландо в постель, если последний пообещает больше никогда не задавать неудобных вопросов? от собственной жадности давит где-то очень глубоко, внизу живота, и он тянет оскара ближе за воротник мятой толстовки. во рту у него горячо и влажно, и язык отзывчиво толкается навстречу, вынуждая ландо обессилено вжаться плечом в сиденье. жаль, у ландо есть и другая цель. он отстраняется, утирая рукавом ниточку слюны. инородное тело на языке провоцирует рвотный рефлекс, и он высовывает его показательно, стаскивая находку указательным и безымянным пальцами, зажимая в руке.
— и что ты теперь соврёшь мне, что ел их на завтрак, мечтая отравиться, фрик? — он всматривается в лепестки бархатца на раскрытой ладони, точь-в-точь как те, что норрис стряхивал с колен пару минут назад.
***
♥
— я тебя вообще плохо понимаю. если ты признаешь всё это, то в чём проблема поговорить об этом с ней? обсудить, расстаться и видеться только для того, чтобы потрахаться, — как со мной хочется добавить к последнему, но это так мелочно и жалко, что оскар не смеет и рта раскрыть. последнее, чего сейчас хочется — это поднимать тему их пьяного секса.
ландо всегда получает то, чего он хочет. это уже аксиома, неопровержимая данность, но оскар всё равно хмурится, сопротивляется и брыкается в попытке сохранить хотя бы каплю... чего? собственного достоинства? надежды на то, что весь этот безумный полёт закончится благополучно, а норрис по щелчку пальцев забудет и об этом разговоре, и о цветах, и об оскаре в целом? да не так уж всё это и важно, главное — продержаться, не дать залезть ни в душу, ни в рот с горьким привкусом; обхватить крепкое запястье своими пальцами и сжать, потянуть в сторону от своего лица.
не получается. пиастри снова проигрывает. сдаётся, накрывает ладонью тыльную сторону чужой и открывает рот. он понимает. понимает, что это всего лишь уловка, дешёвый трюк, чтобы вывести его на чистую воду; что в этом поцелуе нет ничего, кроме раздражения и недовольства; что ландо впервые целует его не «просто так», будучи окрылённым шотами и победой, не из-за того, что пиастри ему нравится. понимает. и всё равно жмётся в ответ и поддаётся, позволяет притянуть за ворот, отвечает на поцелуй, доверчиво прикрывает глаза и не противится тому, как жадно язык вылизывает рот, щекочет небо, проходится по ранкам на внутренних сторонах щёк. находит и тут же — отстраняется. расстроенный выдох срывается с губ — оскар расстроен, потерян и, может, самую малость разбит. ему так не хочется всего этого — ему бы целоваться дальше, сплетаться пальцами и не говорить о маги. только выбора ему никто не даст.
— на завтрак, обед, ужин, перекус, в качестве десерта, среди ночи и... не знаю, какое количество я съел за всё время, — шелестит бесцветно и послушно отпускает чужую руку. не удерживает. не имеет права даже злиться сейчас, но упрёк всё равно вылетает: — и чего ты этим добился, а? как ребёнок, который отчаянно пытается узнать, что такое секс. кому от этого стало легче? чего ты от меня теперь хочешь?
злость иссякает донельзя быстро — взрывается изнутри новым фейерверком боли, и оскар затихает, откидывается на сиденье и весь сникает, превращается в свою бледную тень. щёки, раскрасневшиеся от поцелуя, возвращают себе оттенок слоновой кости. но он не отводит взгляд. рассматривает лицо, задерживается на губах, хочет встретиться глазами — не уверен, что получится; лепестки из его лёгких важнее, чем его глаза. что угодно важнее, чем оскар услужливо напоминает сознание, и в груди снова воем заходится сердце.
— ты сказал, что я никогда у тебя ничего не просил. я хочу попросить, — отъебись и забудь ради всего святого скулит на задворках здравый смысл, щедро подкормленный страхом. оскар вдыхает, собираясь с силами, но голос всё равно подводит и дрожит. дрожит всё внутри — дрожит и лопается, потому что он чересчур долго держался и слишком много эмоций и боли перенёс в одиночку. — позаботься обо мне. немного. пожалуйста. я обещаю, я не буду сопротивляться и пытаться избежать этого, я не буду больше что-то скрывать или врать, я сейчас никуда не денусь, честно, хочешь, я даже не буду спать или надевать беруши, чтобы избегать контакта с тобой? просто... совсем чуть-чуть. если тебе несложно, если ты не против, прошу, ландо.
***
ландиньо.
он снова сглатывает накатывающие смешинки. ты такой серьёзный, такой правильный. чем-то напоминает своего старшего монегасского товарища. он никогда не выглядит слишком расслабленным или слишком серьёзным, где-то на грани, и только нависшие над глазами, сведённые к переносице брови и монотонность его обычно искристого голоса выдают настоящий настрой. и оскар, судя по всему, пиздец как раздражён этой какофонией звуков, сходящихся в одно лишь слово: м-а-г-и.
— оск, — норрис медлит, чтобы подобрать чуть менее прямолинейную формулировку, но в голову ничего не лезет, — я просто хотел сказать тебе, что расстался с ней. ни больше, ни меньше. я хочу, чтобы ты знал, — мы ведь друзья, верно? друзья должны делиться новостями. у него язык не поворачивается назвать оскара другом. не вслух. и не в лицо. за глаза, на соло-интервью, в ответ на вопросы об их отношениях ландо кидает, не думая ни секунды: мы очень близки. да. конечно, он самый близкий для меня человек в паддоке. только он понимает на сто процентов всё, что я чувствую. мы друзья, коллеги, партнёры и соперники.
насколько сильно бы разочаровались интервьюеры, узнав, что это стопроцентное понимание было односторонним? ландо предсказуемый, совершенно бесхитростный человек; так он думает о себе, так бы он отозвался и о пиастри, если бы кто-то спросил. но оказалось, оскар проглядел отбойную волну в виде ландо норриса, поддавшись его пытливой беспечности, и пошёл ко дну куда раньше, чем смог осознать. <span class="footnote" id="fn_41364284_2"></span>
— ты поэтому прячешься по углам? — нападки летят мимо ушей. мужчина в соседнем ряду косится на них чуть воровато, точно уличный зевака, случайный свидетель зверского убийства, бессильный перед собственным любопытством; его губы кривятся в отвращении, когда норрис, ведомый порывом, отворачивается, чтобы привести себя в чувства. ублюдок, — и... давно это? почему? то есть... из-за кого? то есть... блять. это вообще лечится? — в моменте ему кажется, что он знает всё о раке, о зппп, спиде и других аутоиммунных заболеваниях, но с таким дерьмом сталкивается впервые. ровно секунду он думает, что было бы проще, сообщи ему оскар о вич+ статусе; ландо хотя бы имеет представление, как с этим жить. он хватается за смартфон, но проплаченный интернет в самолёте работает из рук вон плохо, а невозможность выгуглить сценарии борьбы с недугом вгоняют его в петлю плохо контролируемой паники.
просьба выбивает остатки почвы у него из-под ног. тринадцать тысяч метров под ними и никакой опоры, кроме бледного, осунувшегося оскара, и тот, отчего-то, смотрит на ландо по-собачьи виновато. норрис чувствует, как сердце с желудком меняются местами, а желчь подкатывает к горлу; в кармашке сиденья напротив нет пакета для рвоты, и он цепляется взмокшими пальцами за рукав пиастри, как за свой единственный якорь.
— хорошо, — он кивает мелкими рывками. главное выразить активное согласие, а потом они со всем разберутся, — как... ты хочешь? как мне о тебе позаботиться? — однажды на проверке радио джарв выдал что-то созвучное с: без внятного тз — результат хз, и ландо смеялся полчаса, провалив квалификацию. ему почему-то кажется, что представление о заботе у них с оскаром очень разное. он уже выглядит достаточно глупо, очередное уточнение не сделает хуже.
***
♥:
кажется, всё и расстался — выражения, между которыми сложно поставить знак «ровно». ни черта не ровно, потому что в первом ещё звучит неуверенность, непонимание ситуации, просьба совета и помощи; а во втором — окончательное решение, вердикт. оскар втягивает носом воздух и выдыхает. он одновременно понимает и не понимает ландо. понимает, потому что может предсказать следующий его шаг — уверенный, громкий и чёткий, — и не понимает, потому что ландо порой выбирает самое необычное направление, ходит зигзагами или резко поворачивает. весь он — в этих поворотах, возвращениях, кругах; ландо обязательно доходит до своей цели, если понимает, что является его целью. оскар не его цель; цель норриса — получить объяснения и успокоиться.
— да, поэтому, — сердцебиение восстанавливает свой ритм. ландо не знает, не догадывается, засыпает его сумбурными вопросами так же, как оскар недавно засыпал его колени лепестками — суматошно, неловко, смято. облегчение ещё не наступило, но его предвкушение уже сворачивается в животе приятным спазмом, осознанием, что всё ещё может пройти. бура пройдёт, настанет штиль. оскар объяснит всё, и они просто опустят эту ситуацию. — где-то с межсезонья, но после баку пошло ухудшение... эй, нет, ландо, я доверяю тебе, но... я не уверен, что хочу говорить о том, в кого я влюблён. не уверен, что мне от этого не станет хуже, а мы же оба не хотим потом сидеть в импровизированной цветочной клумбе. всё в порядке. <span class="footnote" id="fn_41364284_3"></span> правда, всё в порядке, к этому можно привыкнуть, — нельзя, оскар снова врёт и недоговаривает, но кому будет лучше, если они оба сейчас впадут в панику? он помнит, как листал сайты и форумы, сам вычитывал даже статьи из медицинских университетов и приходил в ужас — ландо не должен с этим столкнуться, ему необязательно знать всю чернь. и фортуна впервые пиастри благоволит, на чужом экране бесконечно крутится колёсико поиска — крутятся и мысли в голове, когда он мягко вынимает телефон из рук и откладывает его в сторону. — оно может пройти само. в какой-то момент чувства просто... остынут, и цветы перестанут прорастать, со временем — выйдут все. можно удалить хирургически самые крупные корни. есть ещё какие-то ингаляции, которые замедляют рост. разрабатываются лекарства. всё не так страшно, как выглядит.
пройдёт само или приведёт к летальному исходу, потому что стебли пробьют сплетение сердечных мышц; можно удалить хирургически, но не все операбельны и никто не гарантирует отсутствие рецидива; ингаляции отравляют и побочные эффекты от них хуже, чем от самых жёстких антидепрессантов <span class="footnote" id="fn_41364284_4"></span>; лекарства сейчас только экспериментальные — ландо об этом всём знать необязательно. он и без того балансирует где-то на грани нервного срыва, цепляется пальцами за рукав — остатки лепестков падают на колени, подлокотник, пол — и выглядит совершенно потерянным.
потерянным, отзывчивым, кивающим как болванчик и с таким искренним беспокойством в глазах. оскар чувствует, как бешено стучит сердце, отдавая пульсом в виски, как облегчение растекается по всему телу и дарит наконец расслабление. он влюбляется снова. и снова. оскар не излечится никогда, потому что в ландо норриса невозможно не влюбляться. смешок срывается с ещё дрожащих после поцелуя губ — и они вздрагивают, отвыкшие, но через секунду всё же растягиваются в широкой улыбке.
— извини, просто... просто ты так растерянно выглядишь. забавно, — и мило. оскар убирает мешающий подлокотник и двигается ближе, вплотную: бедром к бедру, грудью к груди. обвивает руками чужую шею, опускает голову. — не волнуйся об этом. я совсем непритязательный.
***
ландиньо.
оскар замолкает. видимо, такого объяснения ему достаточно, чтобы не задавать больше вопросов, а у ландо есть целых десять часов в загашнике, чтобы обдумать, как превратить свою хитрую маленькую ложь в реальность. совместного будущего у них с маги действительно нет, но в настоящем её сообщения ножом выцарапаны у него на подкорке. он прочтёт их ещё раз, когда оскар уснёт, потому что, несмотря на все заверения, сил в нём втрое меньше, чем в ландо — это видно невооружённым глазом.
губы вытягиваются в ровную линию, но он не смеет возникать. ландо бы только понять, почему вдруг его окатывает холодной волной разочарования, и горечь проступает на лбу нервной испариной. они близки физически: врастают друг в друга, словно трясущиеся на холоде двухмесячные котята; но оскар всё ещё держит дистанцию, не давая залезть в душу и голову. ландо бы сделал так же, но он всё равно сникает, задавленный возвращением в реальность, где доверие между ними осталось только на трассе.
— хорошо. я понимаю. обязательно скажи об этом тому человеку. я имею в виду… всё ведь уже случилось, верно? вряд ли станет принципиально хуже. может всё решится куда проще и приятнее, чем ты себе придумал. в конце концов, ты лучший из людей, которых мне доводилось знать. не хотеть тебя было бы преступлением против человечества, — вся эта небольшая медицинская сводка звучит логично и снимает девяносто процентов первичного стресса, но если бы всё было так легко, разве оскар бы уже не занялся удалением, вместо того, чтобы плеваться лепестками направо и налево? — ты не можешь полагаться на удачу. чувак, ты… плохо выглядишь, окей? я подключу отца, мы найдём хорошего врача, клинику, вырежем всё или выбьем тебе ингаляции: всё что угодно. просто… не жди чуда, так ведь нельзя.
он выпускает из хватки ткань чужой толстовки, пальцы ползут под рукав, с непривычки режутся о заострившиеся запястья, в очередной раз напоминая, что это совсем не пустяк. он обдумывает возможность апгрейда до бизнес-класса, чтобы не ютиться в этих деревянных креслах до отказа поясницы, но там не получился переплетаться руками и ногами, вжимаясь друг в друга, как бутоны свеже распустившихся кустовых роз. такая аналогия кажется ему наиболее прозаичной.
— оск, я, — я так скучал. я безумно скучал по тебе, — я больше не хочу, чтобы ты убегал, — не оставляй меня на привязи в полном непонимании, наедине с одними лишь догадками, — пообещаешь мне?
***
♥
напишут много статей; достанут фотографии, вспомнят все слова, может, даже снимут на видео или диктофон. оскар думает об этом совсем недолго, мельком и совершенно спокойно: его это не волнует, сейчас — точно. пересуды злых языков не в первый раз пройдутся по макларен, не в первый раз зак недовольно поморщится, а марк страдальчески вздохнёт. какая, в конце концов, разница, из-за чего их будут обвинять — из-за доминирующих позиций в чемпионате или из-за того, что они, уставшие и измученные собственным неумением говорить словами через рот, сплетаются телами в самолёте и нелепо пытаются решить проблемы?
— кажется, это первый раз, когда ты говоришь нечто подобное трезвым, — жалит, потому что не может принять; потому что не привык, смущается, розовеет щеками и снова убегает, уже — от чужого взгляда, носом куда-то в висок. от ландо пахнет горько и терпко, каким-то мужским дезодорантом (оскар бы правда использовал его, а не шоколадный; просто не решался), шампунем из отеля и чем-то совсем необъяснимым, характерным самому норрису. в каких-то безвестных статьях, новостных лентах и рилсах оскар читал, что на запахи другого человека люди реагируют подсознательно, но запах ландо затапливает всё: и сознание, и подсознание, и какую-то совсем бессознательную, животную часть. ландо весь его затапливает, как беспощадная волна цунами: его слова, запах, касания тёплыми пальцами (снова пытается найти лепестки?) плавят напряжение, делают тело податливым и мешают сопротивляться честному разговору. — ты такой милый. но это не то, о чем стоит беспокоиться, серьёзно. я... я хочу быть влюблённым. хочу чувствовать всё это, даже если больно. у меня были мысли залить в себя какую-нибудь отраву, я пытался прокурить лёгкие, чтобы все цветы завяли, я... много об этом думал. всё ещё иногда думаю, когда накатывает, но мне это кажется кощунством. это же всё-таки красиво: настоящий букет внутри, ну. и это мои чувства. и если они безответны, то какой смысл от этого бежать? ты не перестроишь свои гормоны так, чтобы тебе перестал нравиться человек.
пальцы зарываются в беспокойные кудри, растрёпывают их сильнее. мягкие. приятные, поэтому оскар не отказывает себе в удовольствии касаться их как можно дольше, гладить — успокаивать беспокойные мысли их обоих.
— ты... — получаешь то, чего хочешь, ты же знаешь. слова застревают в горле и щекочут его ещё не осознанием, но не беспочвенной надеждой. руки сжимают ландо в объятиях крепче. — я обещаю приложить все усилия, чтобы больше не убегать.