3. Проданный (1/2)

Голова жутко болит, словно кто-то стянул её железным обручем и теперь медленно закручивает винты. В висках стучит, в ушах неприятно звенит. Кажется, что череп вот-вот треснет. Во рту ощущение, будто я проглотил марийского слизня, который сдох неделю назад и уже начал разлагаться. Живот сжимается в спазме боли, тошнит так, словно съел этих самых слизней десятка два и запил всё это хорошо протухшим молоком степных быкоящеров.

Пытаюсь поднять руку, чтобы взяться за голову, но почему-то за левой тянется и правая. Странно.

До меня не сразу доходит, от чего так. Лишь спустя долгих две минуты понимаю, что руки от того и не хотят двигаться нормально, что связаны между собой.

Резко открываю глаза. Металлические прутья у меня над головой, деревянный бревенчатый потолок выше. Мерзкий запах сырости и чего-то старого. Чувствую, как холод ползёт вверх по спине – не от страха, а от влажного воздуха, стелющегося по полу.

Медленно поворачиваю голову и понимаю – прутья окружают меня со всех сторон. Я в клетке. Посреди какого-то грязного сарая. Тусклый свет пробивается сквозь щели в стенах, отбрасывая на грязный пол рваные полосы жёлтого света. Пахнет гнилым деревом, сеном и чем-то прогорклым.

Руки же скованы кандалами из металла с хорошей примесью серебра. Думаю, процентов тридцать‐сорок, так как чувствую неприятное покалывание, переходящее в тупую, ноющую боль на коже даже сквозь рукава кофты, которую заботливо не стали закатывать, чтобы меня заковать. Будь мои оковы из чистого серебра, то и эта тонкая прослойка не помогла бы.

Интересно, это сделали намеренно или просто сковали, не задумываясь? И если всё же это было сделано специально, то кто же такой заботливый?

Поднимаюсь чуть выше, опираясь на пыльный деревянный пол клетки, и дотрагиваюсь до прутьев. Жжётся, но не так сильно, как кандалы. Скорее всего, на ней решили сэкономить и добавили лишь небольшую примесь серебра в металл.

Подобные конструкции часто используют охотники на всякую нечисть. Она реагирует даже на малейшее вкрапление серебра в сплав, на меня же такая слабая дозировка не так сильно действует. Да, тоже неприятно и больно, но можно вытерпеть, а вот кандалы – уже нет. Они полностью блокируют мою магию. Тот, кто удерживает меня здесь, явно знал, кто я и какие у меня слабости.

Вдали доносятся приглушённые голоса. Напрягаю слух, пытаясь уловить хоть что-то, что прояснит, происходящее здесь. Очевидно, что это те самые бандиты, разрушившие мой храм и напавшие на меня в лесу, но мне надо куда больше информации. Я ведь всё ещё не знаю, сколько их всего и какие цели они преследуют.

Слова звучат всё чётче. Приближающиеся твёрдые шаги, сопровождаемые лёгким скрипом дерева под подошвами, нарастают с каждым мгновением. Дверь распахивается, и в проёме появляются несколько человек в тёмной походной одежде, почти целиком скрытые под серыми и буро-коричневыми плащами. У большинства лица обмотаны тканью, но тот, кто идёт впереди, сдвинул её с головы – свободный край свисает с плеча, открывая суровое лицо со шрамами на брови и верхней губе. Маленькие блёклые глаза скользят по комнате, останавливаясь на мне. На секунду кажется, что воздух стал тяжелее, а от его взгляда становится неуютно.

— Почему у него синяк на лбу? Я же сказал привести его целым и невредимым, — голос звучит глухо, но в нём нет гнева – только строгость и раздражение. Он подходит ближе, рассматривая меня, точно оценивая товар.

— Так это… Он сам это… — робко произносит стоящий позади него худой и не очень высокий человек, переминаясь с ноги на ногу. По тонкому, юному тембру можно предположить, что безликий бандит – мой однолетка или ещё моложе. — Тот наёмник его напоил, а этот дурак, видимо, пить совсем не умеет. Наклюкался и начал буянить… — нервно хихикает, но, видимо, чувствуя необходимость как-то разрядить ситуацию, продолжает чуть громче и веселее: — Когда мы пришли, он уже прицепился к какому-то пьянчуге и стал проповедовать, что алкоголь – это грех. Правда, как он выразился, «очень вкусный и приятный грех».

Последние слова он произносит карикатурно высоким тоном, нарочито заплетающимся языком, да ещё и поднимает палец вверх, точно копируя какого-то блаженного проповедника.

Я так не говорю! И к людям бы я никогда не стал приставать! Врёт он всё!

Или всё же нет? Ничего не помню. Ни этой ситуации, ни того, как оказался в этой клетке. Только Каэля, как мы пили и весело с ним болтали, и…

Чёрт, а где он, кстати? Надеюсь, эти бандиты ничего с ним не сделали.

— Ты говоришь о божестве, осёл! — шипит мужчина, которого я заочно записал в их лидеры. — Прояви уважение.

— Но вы же сами говорили… — пищит парень, однако не успевает договорить, как рядом стоящий молчаливый бугай быстро отвешивает ему нравоучительный подзатыльник. Глухой удар – и тот тут же вжимает голову в плечи, явно привыкший к подобным «урокам».

Я бы порадовался тому, как осадили этого недотёпу, который так неприятно меня передразнивал, но у меня есть дела поважнее. Например, понять, что им от меня нужно.

— А что насчёт этого наёмника? — продолжает допытывать их мужчина.

Напрягаюсь от этих слов. Под наёмником они же имеют в виду Каэля? Ведь так? Прислушиваюсь, боясь услышать что-то по типу того, что они его просто убили или сильно ранили, и теперь он лежит где-то и истекает кровью.

Не помню, что вчера произошло, но уверен – меня вот так бы не оставили без особой причины. Сам не понимаю, откуда во мне эта уверенность, однако после вчерашнего разговора я почувствовал, что он не такой плохой, каким хочет казаться. И то, что он мне вот так открылся, тоже, наверное, о чём-то да говорит. Не знаю. Может, это зачаток дружбы или чего‐то подобного.

А теперь я здесь, а его рядом нет. В голове начинают крутиться дурные мысли о том, почему это так.

«Спокойно, Элиан. Он сильный. Они точно ничего с ним не сделали. Надо просто чуть-чуть подождать. Вот увидишь, он скоро придёт и освободит тебя, попутно навешав тумаков этим уродам в масках»

— Мы отдали ему деньги, но он теперь требует встречи с вами, — подаёт голос бугай, опередив мальчишку.

Какие деньги? Наверное, я просто что-то не так понял, и они сейчас говорили о каком-то другом наёмнике. Мало ли их тут сколько. С чего я вообще решил, что речь идёт именно о Каэле?

— Где он? — недовольно спрашивает лидер, но, прежде чем ему успевает ответить кто-то из его подчинённых, раздаётся уверенный голос за моей спиной.

— Я уже тут.

Вздрагиваю, услышав голос Каэля. Внутри мелькает глупая надежда, что он мне поможет, и тут же меркнет.

Он не выглядит как тот, кто прорвался с боем и готовится атаковать противников, пытаясь меня освободить. Стоит у порога сарая, облокотившись плечом о стену и скрестив руки на груди. Выглядит расслабленно. Даже немного скучающе. Лёгкая улыбка в уголках губ говорит мне о том, что ни о каком моём спасении он даже и не думает. Спокойно ждёт, пока главарь бандитов развернётся к нему.

— Чего ты хочешь? Ты выполнил свою часть сделки и получил за это честную оплату, — острый пронзительный взгляд останавливается на лице наёмника. — Мы в расчёте, можем разойтись и больше никогда не встречаться.

Сделки, значит? Вот как всё обстоит на самом деле.

Я переживал за него. Думал, что из-за меня его могли убить или он теперь в беде. Что, может, он пытался мне помочь, но что-то пошло не так. Даже мелькала мысль, что, возможно, это всё моя вина, и я его подставил тем, что напился.

Оказывается, не моя. Более того – вероятно, моё опьянение изначально и было в его плане, а тот искренний разговор и грустная история – всего лишь уловка, чтобы отвлечь и споить побыстрее.

Голова всё ещё тяжёлая после выпитого, но теперь к этому ощущению добавляется что-то ещё. Внутри странный холод, как будто из меня что-то вынули. Нужно было догадаться раньше. Я же знал, кто он такой. Сам думал о том, что подобным людям нельзя доверять, а стоило услышать одну сопливую историю – и сразу купился.

Чувствую, как где-то в груди что-то неприятно сжимается.

Какой же я дурак.

— А честную ли? — Каэль вопросительно приподнимает брови вверх. — Да, приволочь к вам напуганного служку из разрушенного храма целым и невредимым действительно стоит каких-то триста серебряных. Но вот обмануть и привести к вам древнее божество, что ломает шеи людям одним взмахом руки…

Недовольно цокает, качая головой. На меня даже не смотрит. Действительно, зачем я ему теперь, когда он уже передал меня в руки заказчика.

Ногти сами собой впиваются в ладони. Хочется что‐то ему сказать. Спросить: «За что?». Узнать: «Почему?». Поинтересоваться: не мучает ли его совесть?

Вот только в этом нет смысла.

За что? – За деньги.

Почему? – Потому что такой был заказ.

Не мучает ли его совесть? – Нет.

— А я-то не понял сразу, зачем нужно всё это представление, — тянет с интересом, продолжая свою мысль. — Ведь куда проще было бы взять мальца за шкирку и притащить, не спрашивая его мнения. А теперь сразу стало понятно, для чего столько мороки…

Главаря бандитов явно утомляет весь этот разговор. Он морщится недовольно, будто слышит что‐то неприятное и раздражающее, и прерывает долгие умозаключения наёмника.

— Говори прямо, чего ты хочешь.

Взгляд Каэля становится острее. Он замолкает на секунду, а потом спокойно, но уверенно произносит:

— Я рисковал куда больше, а значит, и оплату надо поднять.

— Ты получил ровно столько, сколько мы и обговаривали в самом начале, — в голосе мелькает раздражение. — Не больше, но и не меньше. Хотя, если учесть, что ты позволил мальчишке прикончить троих наших, тебя бы следовало вовсе оставить без платы.

Вздрагиваю от услышанного. «Прикончить троих наших». Значит, это точно были они. Отлично. Я не просто попал в руки каких-то бандитов, которые непонятно зачем охотятся за мной, но и ещё убил часть их людей. Вряд ли мне это забудут.

— Ну уж нет! Не вешай на меня ваших косяков! Я был уверен, что он обычный служка при монастыре, а он целое божество! БОЖЕСТВО! — Каэль резко взмахивает руками, и на его лице мелькает шокированное выражение. Машинально бросает на меня короткий взгляд, а потом тут же переводит глаза обратно на своего собеседника. — Это вы знали о том, на что он способен, а не я! Это вы должны были придумать такой план по его поимке, чтобы он не успел ничего понять, а не бросаться на него с голыми руками!

Главарь тяжело вздыхает, и впервые за всё время я замечаю в его взгляде усталость. Кажется, он уже сожалеет о том, что этот разговор вообще затянулся.

— Наши люди были снаряжены магическими артефактами, но те оказались против него бессильны, — подносит руку к лицу, будто собирается провести по нему, но сдерживается, возвращая себе собранный, строгий вид. — Хорошо, мы удвоим оплату. Тебя это устроит?

Перевожу взгляд с одного на другого. Ощущение, что они сейчас не о моей судьбе разговаривают, а торгуются на рынке за тушку курицы. Раньше я и не думал, что у меня есть цена. Оказывается, есть. И она не такая уж и высокая.

— Шестьдесят золотых за подобное, — тянет Каэль, словно считая в уме, достаточно ли это. — Давай сто, и я, так и быть, помогу вам его сопроводить. Вы потеряли часть своих людей, а, судя по тому, какие вы все идиоты, то потеряете ещё больше. Пацан довольно умный, — кивает головой в мою сторону. — Ваши цацки его не удержат.

Главарь бросает на меня оценивающий взгляд, будто прикидывая, сколько я стою. Тяжело вздыхает, осознавая, что в словах наёмника есть доля правды.

— Хорошо. Думаю, что это будет справедливо. Половину получишь сейчас, а остальное – как прибудем на место.

Каэль, довольный заключённой сделкой, бросает мне салютующий жест на прощание и уходит.

Вот так просто. Без попытки объясниться. Без фраз, что ему жаль. Даже без извиняющегося взгляда, в котором бы я мог увидеть хоть крупицу сожаления. На душе так тошно – и теперь уже не из-за выпитого вчера алкоголя, а от предательства. От того, что понимаю, какой я глупый и наивный. От того, что доверился тому, кому не стоило.

***

Прошло несколько дней в пути, и всё, что мне удалось подслушать от этих бандитов, – это обрывки, которые указывают на принадлежность к какой-то секте. В их разговорах всё время мелькало странное выражение – «Истинный бог», что наводило на не особо приятные мысли.

Я никогда не претендовал на исключительность. Даже в нашем храме не отрицали существование других божеств, хоть и считалось, что все остальные, кроме Варинора, повлияли на человечество не так сильно, а значит, не заслуживают такого же почтения, как я.

Знаю ещё, что в других расах и странах тоже отдают предпочтение своим богам, считая, что Варинор потерял всю свою божественность, когда решил спуститься в мир людей и принести себя в жертву ради общего благополучия.

Меня подобное никогда не задевало. Какая, в конце концов, разница, кто и кому молится? Но вот сам факт, что где-то объявилось новое божество – или скорее самозванец, претендующий на единственную истину, – явно не сулит ничего хорошего. Обычно, когда толпы начинают думать, что только их вера верна, это заканчивается кровопролитием. А тут, похоже, именно тот случай. Более того, судя по разговорам этих людей, их культ нельзя назвать мирным. Не зря же в их речах промелькнуло что-то про человеческие жертвоприношения.

Я слушал, запоминал, пытался выцепить хоть какие-то детали, но большая часть информации шла обрывками. Тем не менее, что-то собрать по кусочкам всё-таки удалось. Главный в этой группе, как я и предполагал, оказался тот самый злой дядька с крысиными глазками. Имя у него есть – Зиртан, однако, кажется, мало кто его использует. Для подчинённых он просто «капитан», и, судя по всему, этого более чем достаточно.

Имя отложилось у меня в голове само собой. Уж больно оно ему подходит. Резкое, жёсткое, отрывистое, без излишеств – как и он сам. Человек, который не тратит слов попусту, не подаёт лишних эмоций. Сухой, прямолинейный, неприятный, в словах нет мягкости, в голосе – практически никогда нет эмоций. Всё по делу, всё с нажимом, как будто он рубит каждую фразу, не желая тратить ни секунды впустую.

Однажды парень с прикрытым лицом, представившийся Норином, проговорился, что Зиртан – капитан ловчего отряда их ордена, но стоило мне попытаться узнать больше об этих отрядах, как он тут же сменил тему.

Норин оказался на редкость общительным парнем и, пользуясь отсутствием старших, часто подходил, чтобы задать вопросы. Его особенно интересовали мои силы и божественность. Он с интересом расспрашивал, как мне поклонялись в храме, какие приносили жертвы и как я наказывал тех, кто ослушался.

— Не было никаких жертвоприношений. Зачем они мне? — удивлённо смотрю на него.

Мальчишка временами вводит меня в ступор своими вопросами. А то, что это именно мальчишка, я уже давно догадался. Слишком он наивный, шебутной. Пытается казаться взрослее и быть серьёзней, но то и дело срывается и проявляет излишний восторг на, казалось бы, совсем очевидные вещи.

— Ну как же?! — Норин эмоционально восклицает, но тут же понижает голос и окидывает лагерь быстрым взглядом, убеждаясь, что не привлёк лишнего внимания. — Всем богам необходимы дары в виде человеческих душ. Иначе зачем ещё им было нужно нас создавать.

Не могу сказать, зачем, ведь я не помню своих прошлых воплощений, но одно знаю точно – ничьих жизней мне не нужно.

Вместо ответа лишь пожимаю плечами.

— А-а-а, ну это-то понятно, что ты не знаешь, — разочарованно тянет. — Ты‐то ведь не настоящий бог, вот поэтому тебе и не нужно.

Удивлённо поднимаю брови, но решаю промолчать. За эти дни я уже заметил: среди всей их группы лишь Зиртан проявляет ко мне хоть какое-то уважение. И то, оно кажется мне отстранённым, будто продиктованным не моим статусом, а его собственной, странной, личной порядочностью. Может быть, он просто такой человек. Остальные же смотрят на меня с равнодушием, а то и с едва скрытым презрением. Что ж, неудивительно. Если им вбили в головы, что поклоняться нужно кому-то другому, с насилием и кровавыми жертвами как основой их веры, какой смысл им признавать меня?

В отличие от любопытного мальчишки, Каэль все эти дни близко не подходит, хоть и старается держаться рядом. Может, боится взглянуть мне в глаза? Хотя, с чего бы? Для этого нужна совесть, которой у него явно нет.

Но однажды, к моему удивлению, он вызывается принести мне еду. Совсем неожиданно. Может, наконец-то почувствовал вину? Решил, что миска жидкой похлёбки – это именно то, что сгладит его предательство?

Я же предпочёл бы и вовсе его больше не видеть.

Наёмник приближается к моей клетке, установленной на деревянной телеге в стороне от костра, вокруг которого развалились эти бандиты-сектанты. Чёрт его знает, как их теперь правильно называть: то ли фанатики, то ли обычные разбойники. Молятся своему сомнительному божеству, но ведут себя точно так же, как все бандиты.

Бросает беглый взгляд на бугая, оставленного меня сторожить, который привалился к дереву и лениво водит тряпкой по своему мечу. Тот только мельком смотрит в нашу сторону, но, поняв, что мне просто принесли еду, снова погружается в своё занятие, не проявляя ни малейшего интереса.

Каэль просовывает аккуратно сквозь прутья плошку, осторожно опуская её на пол клетки. Делает это так медленно и лениво, словно показывая, что никуда не спешит и ждёт от меня какой-то реакции на своё появление.

— А ты оказался куда лучшим актёром, чем я думал, — зло шепчу, прищуриваясь, пытаясь уловить его взгляд.

Зачем мне это нужно – понятия не имею, но так и подмывает сказать что-то, пристыдить, ткнуть в лицо его же бесчестием.

Прекрасно понимаю, что ни извинений, ни даже намёка на раскаяние я не дождусь. Но, чёрт возьми, где-то в глубине теплится надежда, что он хотя бы отведёт взгляд, хоть немного, по-человечески смутится. Понимаю, что это вряд ли что-то изменит, но всё равно хочется увидеть, что ему не всё равно.

— Такая работа, — без тени неловкости на лице жмёт плечами. — Ты же не обвиняешь мясника, что тот, выполняя свою, убивает и разделывает ни в чём не повинных животных?

— Это совсем другое. Мясник делает это, чтобы прокормить людей и свою семью, а ты… ты просто пытаешься заработать побольше, неважно на чьей крови.

И как ему только совести хватает сравнивать себя с человеком, который честно зарабатывает на жизнь! Интересно, это он себя так успокаивает, что ли? Мол, такая работа, ничего не поделаешь. Да, вру, да, втираюсь в доверие и предаю, но что поделаешь – жить-то надо.

— Скажи это бедным хрюшкам и коровкам, — весело хмыкает, облокачиваясь на прутья клетки, будто это какая-то шутка. — С их стороны он тоже кровожадный монстр, что убивает для своей выгоды.

Взять бы его сейчас и треснуть обо что-то, да посильнее.

— Ты… ненормальный, если сравниваешь подобное, — тихо произношу, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. Чувство беспомощности и обмана сжимает горло, а слова застревают, цепляясь и не желая выбираться наружу. — Я бы понял, если бы ты просто напал и притащил к ним, но зачем этот спектакль? Ты позволил мне думать, что это моя инициатива. Я даже уговаривал тебя взять меня с собой…

Какой же я дурак. Тогда ещё радовался, что удалось обвести его вокруг пальца. И вот теперь…

Отлично, обманщик обманут. Смешно, правда?

— В этом-то весь фокус, — усмехается, склонив голову набок, будто объясняя что-то очевидное ребёнку. — Тебе нужно было поверить, что это ты меня используешь, а не я тебя. Если бы я сам вызвался помогать, это выглядело бы… подозрительно. Ну, не похож я на благородного рыцаря, что уж тут поделать, — улыбается, но в этой улыбке нет ни капли тепла. Она холодная, насмешливая, словно он получает удовольствие от моего разочарования.