Глава 2. По ком звонит колокол (1/2)

— Иога-а-анн! — гулким эхом прокатился по обители истошный вопль Иеронима.

Голуби заметались над крышей, а носитель взываемого имени даже не поморщился — лицо и так несло на себе отпечаток страданий. В четыре руки Иоганна волокли по коридору. Сопротивляться было бесполезно. Он поупирался, конечно, для порядка, пока его снимали с колокольни, но, очутившись на земле, смирился и притих.

С самого рассвета день шагал по ухабам мимо райских врат. Памятуя о недавнем горьком опыте, во время утренней молитвы Иоганн изо всех своих сил скромно держался в сторонке. Но после, отчаявшись противиться соблазну, принялся высматривать Стефана в спешащей к выходу толпе. И только разглядел желанный профиль, как полетел вперед. И не ткнулся носом в пол лишь потому, что ткнулся лбом в чужое плечо. Ловко исполнивший подножку Маттиас кривился в довольной ухмылке, ехидно подмигивал глазом и показывал длинный язык.

«Ух, я тебе сейчас…» — ринулся Иоганн к обидчику.

Ноги пробежали пару шагов, но тело внезапно дернулось назад, ворот рясы нещадно впился в горло, спина ударилась о чью-то широкую грудь.

— Стоять. Ты-то мне и нужен, — прогудел над ухом не сулящий даже малой милости голос.

На всякий случай разок трепыхнувшись, Иоганн осторожно обернулся. Брат Герман — плечо которого, вероятно, и помешало падению — мертвой хваткой сжимал в кулаке его капюшон.

— Верно — я? — ненамеренно жалко уточнил Иоганн, мысленно прощаясь с белым светом толком не начавшегося дня.

— Попался, значит — ты. За мной иди.

Пообещав себе не забыть запастись листьями крапивы и колючками прошлогоднего репейника — самое место которым было у Маттиаса за шиворотом — Иоганн поплелся вслед за Германом во двор. Подол стефановой рясы призывно колыхнулся и скрылся за углом.

***

— Вот ведра, вон колодец, — поочередно ткнул пальцем перед собой и себе за спину брат Герман, выражая довольно обидное мнение о сообразительности послушника. — Воду таскай. Лазарет, животные, кухня.

Иоганн вмиг приободрился — не самым тяжким оказалось послушание. Тело занято, голова свободна — все не чахнуть в сумраке каменных стен. Покорно кивнув, он закатал рукава и рьяно двинулся к колодцу.

Солнце пригревало почти по-летнему, ласточки со стрекотом носились над двором. Скинув сандалии, Иоганн неутомимо шлепал босыми ногами то по теплой грязи, то по щекотной траве, с каждым шагом исполняясь благодарности к чему-то непостижимому, но явно приносящему покой его плутавшей в сомнениях душе. Споро натаскав воды для кухонных нужд, он заглянул в пекарню и жалобным видом выпросил подгоревшую — но со сладостью свободы воли — корочку хлеба у Отто, который с самого рассвета трудился у печи.

«Может, хоть дурь из тебя выбьют…» — вздохнул тогда отец, а матушка смахнула слезу и скорбно потупила взгляд.

Неизвестно, что в итоге стало помехой — качество или количество этой самой дури, или вовсе то, что от телесных наказаний в монастыре давно отказались, — но родительским надеждам не суждено было сбыться. Вот и сейчас она звенела и рвалась от избытка наружу, скреблась под ребрами и подбиралась к горлу, проявляясь в безмятежно-шальной, неподобающей смиренному отроку улыбке.

Разлетелись брызги, вода плеснула через край корыта, козы одобрительно заблеяли. Крыльями взметнулись два порожних ведра, Иоганн вприпрыжку побежал обратно к колодцу. И споткнулся о надрывный стон, долетевший до него сквозь бревенчатые стенки отхожего места.

— Эй, кто там?

— Я… ох!.. Живот скрутило…

Искаженный страданием голос не поддавался узнаванию, но внушал опасения за жизнь его обладателя.

— Позвать кого? Я как раз в лазарет.

— Да… нет… Стой.

— Стою.

— К обеду прозвони за место меня. Я… ой!.. Не могу…

— Прозвоню! Не беспокойтесь! — отозвался Иоганн, с готовностью роняя ведра. — Да ниспошлет вам Господь облегчение!

Вздернув рясу выше колен, он понесся к колокольне. Куры с кудахтаньем кинулись прочь. Прижав к груди метлу, шарахнулся с дороги послушник. Перепрыгнув подвернувшееся под ноги полено и теряя по пути остатки сострадания к занемогшему брату, Иоганн бежал к заветной мечте, до сих пор лишь жившей в его грезах. Ибо ни один здравомыслящий человек не доверил бы ему столь ответственное дело наяву.

Простучав пятками по ступенькам и чуть не поскользнувшись на последней, он влетел на звонницу. Крыши, двор, дорожки, снующие далеко внизу братья — все исчезло в отблесках солнца на перевернутых чашах трех колоколов. Сердце бухнуло где-то в животе, руки сами потянулись к веревкам. Звук прошил Иоганна насквозь, мир содрогнулся от пречистого восторга — и померк.

***

— Срам! — неистово вскричал Иероним, воздев дрожащий палец к потолку. — Срам и блудоносие!

Помянув про себя несколько особо пострадавших при жизни великомучеников, настоятель Бенедикт отложил перо:

— Я вас слышу. Исполнение не совсем в каноне. Но и ситуация, как я понимаю…

— Песнь! Это была песнь! Грязная, богомерзкая, срамная… — не унимался приор, багровея лицом.

Благовест с вариациями в исполнении Иоганна и в самом деле вышел сродни набату и годился более для сбора на пожар, нежели на обед. До Бенедикта донеслись лишь отголоски, в коих мелодия если и угадывалась, то весьма фантомно.

— Позвольте спросить, — чуть приподнял бровь настоятель, — как же вы узнали в столь скудных звуках песнь?

Из принципа воспрянув духом, Иоганн с вызовом глянул на жалобщиков. Лик Иеронима пошел пятнами, все более претендуя на зачисление в святые без очереди. Герман и еще один брат, вставший на защиту колокольных приличий, разом попятились назад.

— Так он, это… того…

— Чего того?

— Он, как бы это сказать… — развел руками Герман, — вроде как… пел.

Отпираться было делом напрасным, хотя желание возникло мгновенно. Дабы его пресечь, Иоганн закусил губу. Заключалась ли в содеянном вина — он уверен не был. Помраченный радостью и ритмичным перезвоном, разум выдал непотребную частушку сам собой. Та, в свою очередь, провела Иоганна в обход канона — прямо в руки возмущенных братьев.

Издав носом странный звук, настоятель прижал ладонь ко рту. Много лет назад, поддавшись гордыне и излишнему состраданию, он не решился указать Иоганну единственно верный путь — за ворота обители. Горькие плоды его малодушия теперь пожинали все. Искушение нарушить «не убий» то и дело терзало ни в чем не повинную братию. И все же, к своему стыду, сожалел Бенедикт сейчас вовсе не об этом, а о том, что не оказался сам поближе к колокольне. Но увы — возможность лицезреть воочию запретно веселящее душу, вопиюще греховное деяние была безвозвратно упущена. Кое-как проглотив смешок, он сурово откашлялся:

— Кхм… Воистину тяжкий проступок. Назначить брату Иоганну искупление провинности в виде…

— Лампадки давно не чищены, — громким шепотом подсказал брат Герман.