Глава 1. Ох, тяжко… (1/2)
— Не дергайтесь, брат Иоганн.
А как было не дергаться, если зад уже онемел, спину сводило судорогой и каждая минута тянулась в бесконечность.
— На меня смотрите. Глаза не закрывать. И челюсть не сжимайте.
Замерев, Иоганн тихонько застонал и попытался пошевелить хотя бы пальцами ног.
— Так-то лучше.
Брат Ламберт одобрительно кивнул, а Иоганн еще больше проникся тщетностью бытия, которое наказывало его самым бесчеловечным и противоестественным натуре образом. Из окна доносились пение птиц и аромат сирени, из кухни тянуло весьма нескорым ужином. В животе заурчало. Он попытался расслабиться.
— И лицо… Сделайте его более благостным!
Иоганн проводил взглядом паучка, взбиравшегося по закопченной балке. Несоразмерность возмездия за проступок, который и проступком-то сложно было назвать, превышала все доступные его терпению пределы. Вот уже два часа, безмолвен и неподвижен, он позировал Ламберту, украшавшему стены трапезной херувимчиками и прочими атрибутами вероукрепления.
Деваться было некуда. Благостное, благо… Зыбкой пеленой подернулись беленые стены и дубовые столы, и словно наяву проступили черные кудри, дивные серые очи и длинные ресницы брата Стефана. А также тонкий стан, подпоясанный веревкой с тремя узелками.
— Вот! Совсем другое дело!
Самозабвенно взмахнув кистью, брат Ламберт вернулся к фреске, а Иоганн погрузился в грезы, в которых пояс улетал куда подальше, открывая новые просторы для его воображения. Однако, на деле просторы оказались не особо изведаны. Оставшиеся полчаса он скоротал, лишь жалобно поскрипывая стулом и тайком пытаясь выудить из кармана завернутый в бумажку кусочек жженого сахара. Бумажка шелестела, Ламберт неодобрительно косился, Иоганн терпел.
— На сегодня все. Жду вас завтра в то же время.
Иоганн вскочил со стула и тут же ойкнул от иголок, вонзившихся в отсиженную ногу. Стремительно прохромав к дверям, он все же задержался возле фрески. Херувимчики, запечатленные по его образу и подобию, поражали кривизной пропорций и оттенком слабоумия во взгляде.
«Это, получается, я вот такой, когда…»
Не успев додумать мысль, Иоганн вихрем пролетел по коридору, выбежал во двор и кинулся к бочке с дождевой водой. Схватился за замшелые края. В лицо дохнуло сыростью. Светлые пряди надо лбом — подозрительно херувимского вида — никуда не делись. Но нахальный прищур синих глаз вместе с лукавой усмешкой, и даже нос конопатый — все оказалось на месте. С облегчением выдохнув, Иоганн подмигнул отражению и щелкнул пальцем по воде:
— Живем, братец.
Наконец расправив плечи, он огляделся вокруг. Изумрудная майская травка пробивалась меж камней мощеных дорожек, старая яблоня роняла розовые лепестки, несколько послушников толкалось возле умывальника. А в самом дальнем углу двора, на скамейке, сложив руки на пухлом животе, непоколебимый в своей безмятежности, грелся на солнце верный друг Отто.
— Тяжко тебе живется, — молвил он, когда Иоганн пристроился рядом.