Глава 2. По ком звонит колокол (2/2)
Настоятель согласно кивнул:
— Быть посему. Лампадки.
— Вместо обеда! — довершил приговор Иероним.
«Так ведь душа моя пела!» — чуть не вырвалось из уводимого под локоть Иоганна.
***
Рая на земле ожидать не стоило — это Иоганн уяснил еще в первые дни послушания. Теперь же вдобавок был твердо уверен, что любому новоприбывшему грешнику вручают у врат преисподней по одной закопченной лампадке. Мокрая тряпка только размазывала жирную сажу, посудинки коварно звякали и норовили выскользнуть из рук.
«Чистилище и есть», — поскреб в затылке Иоганн, поднимаясь с присыпанной соломой земли.
— Куда? — спросил, не глядя, Герман, чинивший над поленницей навес.
Пришлось ткнуть пальцем в результат своих стараний:
— За щеткой схожу.
— Бегом. И сразу обратно, — согласился впечатленный брат.
***
Не успев возрадоваться воле, Иоганн добрел до кладовой и только тогда спохватился, что не взял с собой лучины. Он подумал было вернуться, но тут за дверью лязгнуло и кто-то в сердцах чертыхнулся. Створка поддалась с противным скрипом. Качнулся железный фонарь. Из-под вихрастой русой челки сверкнули карие глаза.
«Только тебя не хватало», — стиснул зубы Иоганн.
Как-то раз, погнавшись за беглой козой, он затоптал на аптекарских грядках с десяток чахлых ростков. Тихоня Маттиас, занятый прополкой, даже головы не поднял. А назавтра Иоганн обнаружил в кармане издохшую мышь. И если можно было допустить, что преставилась бедняга по естественным причинам, то место ее упокоения вряд ли выбрал Божий промысел. Живым тому подтверждением стал просиявший лицом огородный радетель, оказавшийся в числе свидетелей находки.
Вот и сейчас он мерил Иоганна дерзким взглядом. Стараясь не выказать смущения, тот шагнул к заваленным утварью полкам. И только потянулся к щетке, как Маттиас толкнул его локтем и попытался выхватить добычу.
Ожесточенное пыхтение затопило кладовку по самую крышу.
«Брось, — советовал усталый, мягкий голос. — Этих щеток — как песка морского».
«Только попробуй, — внушал другой, насмешливый и резкий, — Сегодня эта щетка, завтра — последний сухарь».
Живот протестующе взвыл. Иоганн что есть силы вцепился в трофей и рванул на себя, вывернув противнику запястье. Маттиас ойкнул, подался вперед… и звонко чмокнул Иоганна в губы.
Оба голоса разом умолкли. Свеча в фонаре закоптила, заметались тени и разжались руки. Маттиас смотрел хитро и будто выжидающе. Но затем, нахмурившись, попятился назад. Прекратив ошарашенно хлопать глазами, Иоганн поймал его за рукав.
Знакомый дымно-карамельный привкус на губах и языке сделал слабыми колени.
«Тоже любит жженый сахар…»
Под ложечкой сладко заныло. Жар от вражеской груди проникал сквозь рясу, разливался вниз по животу и выше, до пылающих щек и ушей. Дыхание сбилось, а после и вовсе пропало. Поцелуй пришлось прервать.
Довольно фыркнув, Маттиас выскочил за дверь, а Иоганн остался стоять, крепко прижимая к сердцу щетку.
***
«Выходит, не врут… Возможна радость еще здесь, при жизни. А что же тогда там… потом?» — размышлял Иоганн, возвращаясь к проклятым лампадкам.
В голове еще шумело, приятное томление разливалось по телу.
— Гррре-е-ех! — грянуло прямо над ухом.
Запнувшись, он схватился за грудь, пытаясь удержать собравшуюся в пятки душу. Старый Савватий таращил мутные глаза и воинственно тыкал в воздух палкой. Испокон веков, тугоухий и полуслепой, он восседал на неизменной лавке, потихоньку выживая из ума и упрямо не желая помирать. И неведомо было, что возникло прежде — лавка, дед или весь остальной монастырь.
— Да уймись ты, — простонал Иоганн, поспешая убраться подальше. — Людям в уши орать — вот это настоящий грех.
В сброшенный с небес на землю разум начало пробираться сомнение.
«И как теперь… и что же Стефан? Но как ловко все случилось… — рассеянно коснулся он еще горящих от сладости губ. — Или же не очень…»
«Да точно — ловко. Это с братом Ансельмом тогда… Воистину неловко вышло».
***
«Чума египетская… проказа…» — бормотал Иероним, запираясь изнутри в библиотеке.
Щелкнул замок. Приор бессильно сполз по дубовым доскам спиной. Наказывать было некого. Вместе с колокольным звоном песенная скверна разнеслась сама собой и теперь гуляла по обители, слышась то в порыве сквозняка, то в шелесте пергамента, то в шепоте неясных голосов.
«Я прильну к тебе губами и напьюсь, как из реки», — еле слышно напевал послушник, вытягивая ведро из колодца.
«Снизу жарко, сверху сладко — всем запретам вопреки», — пыхтел Отто, загружая в печь каравай.
«Сзади мягко, сбоку гладко», — вырвалось у Германа, строгавшего доску.
«Мягко, гладко… жарко, сладко…» — то и дело сбивался перебирающий четки настоятель.