Глава 1. Ох, тяжко… (2/2)
Тот опустил лицо в ладони:
— Ох тяжко…
Что тут скажешь — подлым оказался брат Стефан. Накануне за ужином все поглядывал томно да за коленку трогал под столом, а стоило Иоганну во время утренней молитвы чуть поближе наклониться к его уху и чуть пожарче прошептать: «А-ах, какая благодать!» — так дернулся и свечку уронил. А после и вовсе жаловаться побежал.
Завидев жертву навета, ведомую за шиворот приором,<span class="footnote" id="fn_41140104_0"></span> настоятель Бенедикт отложил перо, воздел очи к потолку и осенил себя крестом. Очки на носу приора Иеронима сидели косо, лицо пылало праведным гневом. Да и в целом выглядел он так, будто в ухо дышалось ему самому, а не потерпевшему Стефану. Без особого энтузиазма выслушав обвинение, настоятель сурово посмотрел на Иоганна.
«Так ведь и правда была благодать!» — хотел воскликнуть тот.
На всякий случай он припомнил изгиб белой шеи в медовом отблеске свечей и ангельски-чистый голос, выводящий последнюю ноту псалма, даруя всем внемлющим — и уж особенно ему — воистину неземное блаженство. Точно была. Сомнений не осталось.
Но Иоганн не озвучил свои домыслы, ибо давно уразумел, что старшей братии была особенно присуща слепота к очевидно боголепным явлениям. Так и не ощутив за собой никакой вины, он промолчал, надеясь, что выглядит довольно покаянно.
Голос друга отвлек Иоганна от скорбных воспоминаний:
— Беден душой…
— Кто? Я? — вскинулся он. — Это я-то беден?
— Не ты — Стефан твой, — меланхолично вздохнул Отто и, порывшись за пазухой рясы, выдал ему обломок сухаря.
«Если бы, — сокрушенно думал Иоганн, разгрызая угощение с привкусом утешения и легкой досады. — Если бы — мой».
Что-то теплое ткнулось ему в голень — трехцветная кошка, щуря зеленые глаза, ластилась и обвивала ногу хвостом. Проехавшись мохнатой щекой по протянутой ладони, она бухнулась на спинку, выставив на обозрение округлое брюшко, полное то ли мышей, то ли очередных котят.
— Хорошо тебе, Пятнушка, — вздохнул Иоганн, почесывая любимицу. — Проста твоя душа. Чиста и непорочна. Ни сомнений, ни соблазнов.
Предполагаемая бедность стефановой души с лихвой окупалась богатством его бренной оболочки. А вот противоречивость поступков явно граничила с пороком и вызывала множество сомнений. Как ни старался Иоганн понять, к чему лежало сердце его главного соблазна — ничего не выходило.
«Дополнение к уставу за номером §14.7, — старательно скрипел пером Иероним где-то в недрах обители. — Запрещено дыханием жарким всяко смущать и беспокоить братию во время литургии».
«Ничего, — успокоил себя Иоганн. — Еще посмотрим, кто кого. Кто не терпит малых тягот — не обрящет благодать».